Наступил «общий час» – Алюсс-Ифигения соблаговолила выйти на двор и с  безразличной холодностью стояла у  стены. Герсен не пытался к ней приближаться; насколько он мог судить, девушка нисколько не интересовалась его присутствием… На каких основаниях он считал поначалу, что у нее ничем не  примечательная внешность? Как он сумел придти к выводу, что у нее неинтересное лицо? Ее внешность была идеальна, лицо – безукоризненно! Он никогда не видел ничего более притягательного, чем это порождение мечты с  планеты легенд! Десять миллиардов СЕРСов? Мелочь! Герсен чувствовал, что готов аплодировать выбору Кокора Хеккуса…

Герсен задумался о неисповедимых путях судьбы, сделавшей из него – ему пришлось приложить усилие, чтобы внутренне сформулировать это определение – маньяка, одержимого одной идеей. Что, если, благодаря какому-то фантастическому стечению обстоятельств, ему удастся отомстить за резню в Монтплезанте всем пятерым «князьям тьмы» – что тогда? Сможет ли он отойти от дел, купить участок земли в сельской местности, ухаживать за женщиной и  жениться, вырастить детей? Или роль посланца Немезиды стала настолько неотъемлемой частью его натуры, что он никогда не сможет отступиться, не  сможет знать о существовании злодеев, не стремясь их прикончить? Второе было вполне возможно. И, к вящему сожалению, его побуждения объяснялись не возмущением и не нравственным убеждением в своей правоте, а выработанным рефлексом, профессиональной реакцией – удовлетворение возмездия, которое он испытывал, носило характер подчинения физиологической потребности, подобного отрыжке или почесыванию.