Цитаты из книги Гендерное беспокойство

Сказать «я» — привилегия, устанавливающая суверенную самость, центр абсолютной полноты и власти; говорение выступает «наивысшим актом субъективизации».

Повторение гетеросексуальных конструктов как в гомо-, так и в гетеросексуальных культурах вполне может оказаться неизбежным источником денатурализации и мобилизации гендерных категорий. Копирование гетеросексуальных конструктов в негетеросексуальных контекстах наглядно иллюстрирует абсолютную сконструированность так называемого гетеросексуального оригинала. А стало быть, гей относится к «натуралу» не как копия к подлиннику, а скорее как копия к копии.

Согласно Виттиг, язык — это инструмент или орудие, которое мизогино лишь по своему применению, но никак не по своей структуре. По Иригарай, возможность другого языка или экономики означения — единственный шанс избежать «маркировки» гендера, которая представляет собой не что иное, как фаллогоцентричное вымарывание женского пола.

Гендер (род) — это лингвистический указатель политической оппозиции между полами. Здесь гендер используется в единственном числе, потому что гендеров в действительности не два. Есть всего один — женский, потому что «мужской» — это не гендер. Потому что мужской — это не мужской, а главный?

С другой стороны, Фуко специально подчеркивает, что сексуальность и власть коэкстенсивны и что не стоит думать, будто, говоря сексу «да», мы говорим «нет» власти.

Примечательно, что Фрейд признает свое замешательство по поводу того, что именно представляют собой мужские или женские предрасположенности, когда заканчивает предложение сомнением: «в чем бы они ни состояли»

Пастиш, как и пародия, являстся имитацией конкретного, или уникального. стиля, ношением стилистической маски, речью на мертвом языке. Но это без скрытого мотива пародии, без сатирического импульса, нейтральная мимикрия без смеха, без этого еще теплящегося в глубине чувства, что существует нечто нормальное, по сравнению с которым объект подражания выглядит весьма комично. Пастиш бесцветная пародия, пародия, которая утратила чувство юмора.

Мужской субъект только с виду порождает смыслы и тем самым означает. Его кажущаяся самообосновывающаяся автономия — это попытка скрыть вытеснение, которое выступает его основанием и одновременно представляет для него неотступную угрозу безосновности. Но этот процесс конституирования смысла требует, чтобы женщины отражали мужскую власть и постоянно убеждали эту власть в реальности ее иллюзорной автономии.

Культурная матрица, благодаря которой гендерная идентичность становится внятной, требует, чтобы некоторые виды «идентичности» не могли «существовать» — а именно те, в которых гендер не следует из пола или в которых практики желания не «следуют» ни из пола, ни из гендера.

Было бы ошибкой считать, будто обсуждение «идентичности» должно предшествовать обсуждению гендерной идентичности, хотя бы по той простой причине, что «личности» становятся внятными, только будучи гендерно маркированными в соответствии с признанными стандартами гендерной внятности.

«Гендерное беспокойство» предлагает синкретичное прочтение сразу нескольких французских интеллектуалов (Леви-Строса, Фуко, Лакана, Кристевой, Виттиг), у которых между собой мало пересечений; их интерпретаторы во Франции редко (если вообще) читают друг друга. Более того, интеллектуальная неразборчивость, присущая этому тексту, собственно, и маркирует его американскость, делая его чуждым французскому контексту.

Иными словами, нет оснований подразделять человеческие тела на мужской и женский пол, если не считать того, что подобное разделение отвечает экономическим нуждам гетеросексуальности и придает институту гетеросексуальности натуралистичный лоск. Поэтому для Виттиг нет разницы между полом и гендером; «пол» уже является гендерно маркированной и всецело политически нагруженной категорией — натурализованной, но не естественной.