Жестокие властители выглядят куда лучше, если смотреть на них из будущего.

Удивительно, с какой быстротой король способен превратиться в животное.

Такая роскошь, как личные тайны и двери в спальню, доступна более везучим людям, чем короли.

Жизнь воздаёт не по заслугам, а по тому, сколько ты сумел ухватить.

Этот день гетландцы объявили первым днем лета: коты нежились на теплых крышах Торлбю, морские птицы лениво перекликались друг с другом, легкий ветерок разносил привкус соли по крутым городским улочкам, свободно проходя сквозь открытые окна.

– Слабовато разбираюсь я в вопросах добродетели.
– Кто бы в них разбирался.
– Но это, по-моему, добрый поступок.
– Никому не рассказывай, а то меня уважать перестанут.

Так король единым махом показал себя перед всеми одновременно и милостивым, и непреклонным.

И взмахнул клинком – тем самым, обыкновенным, который пронес через просторы и глушь.

– В Зале Богов нельзя проливать кровь! – заголосила мать Гундринг.
Атиль лишь улыбнулся.
– О моя служительница, ничто не любо богам так, как кровь. Где же еще проливать ее, как не здесь?

– А если мне выпадет другое… – [...]– Пролей по мне реку слез!

– Сражайся или умри, – прошелестел Анкран и протянул Ярви руку, и тот дал свою, пусть и ту, бесполезную. Они взглянули друг на друга, он и тот, кого поначалу он ненавидел, строил козни, смотрел, как бьют, а потом бок о бок с ним продирался через безлюдные пустоши и стал искренне понимать.

Больше всего на этом корабле я ненавидел не то, что сотворили со мной, а то, что заставляли творить меня.

– И есть ощущение, что ты нравишься ей.
– Я? Да со мной она самая нелюдимая!
– Вот именно.

– Ничто, с громадными черными глазами, встал и воздел над головой меч. – И теперь я приношу клятву. – Он всадил меч в костер, по спирали взмыли искры, и все оторопело отпрянули. – Клянусь перед солнцем и луной. Да будет клятва на мне ярмом и во мне стрекалом. Да не знать мне покоя, покуда законный государь Гетланда снова не сядет на Черный престол.

Когда, по мнению Ярви, его никто не видел, он ронял возле рук Ничто хлебные корки, и тот быстро запихивал их под свои лохмотья. Однажды их взгляды пересеклись, но Ярви все равно не понял, заслужил ли он у скоблильщика благодарность – в этих ярких, впалых, чуждых глазах вряд ли сохранился проблеск чего-то человеческого.
Но мать Гундринг повторяла не раз: делай доброе дело ради себя самого. И он продолжал ронять корки, когда выпадал случай.

Пускай время сочилось сквозь пальцы – своими ему не удержать его в любом случае. Но пока придется терпеть. Стать терпеливым, как зима.

Если бы такое вино ему подали за отцовским столом на пиру, он бы плюнул им в харю рабу-подносильщику – а теперь это был лучший в его жизни вкус: вкус ягод, свободы и солнца. Делиться тем, что плескалось на дне, было мучительно больно, но широкая улыбка Ральфа, после того, как тот сделал глоток, вознаградила Ярви сполна.

Мудрые терпеливо ждут своего часа, любила повторять мать Гундринг, но ни за что его не упустят.

В этой древней башне Ярви проходил бы свое испытание. Здесь, в случае успеха, он бы поцеловал в щеку праматерь Вексен. Здесь бы окончилась жизнь его – принца и началась бы жизнь его – служителя, а жизнь его – презренного раба так и не стала бы явью.