Планеты внутри

Уделять внимание и время сновидениям - это еще один действенный способ сделать свою жизнь созвучной, посредством изучения образов в наших снах, создать в сознании наш личный миф, укомплектованный героями, злодеями, демонами и божествами. Часто пристальное наблюдение за сновидениями воспринимается как суеверие, либо же предоставляется психотерапии, где сны обычно трактуются полностью в соответствии с личной историей. Но любой может принимать свои сны к сведению, в буквальном смысле, и обнаружить через какой-то промежуток времени повторяющиеся образы и сюжеты. Не нужно смотреть на сон как на руководство к действию (Фичино выступал против такого поклонения) или делать какие-то однозначные интерпретации по ним; достаточно просто уделять им внимание, исследовать их, поворачивать с разных сторон в воображении, и хотя бы немного держать их в голове, в то время как занимаемся нашими ежедневными делами. Такое «служение» персонажам сновидений приводит душу в созвучие, придавая образные ориентиры нашим чувствам, фантазиям и переживаниям. Например, если нам на протяжении какого-то времени снится сюжет о том, что нас покидают, это затравочная фантазия может объединиться в воображении серией переживаний, настроений, желаний или чего-то подобного. Нам даже может «слышаться» тональность оставленности, звучащая через целый ряд при иных обстоятельствах неясных событий.

Для того, чтобы получить доступ к таинствам души, к тем элементам, которые являются более чем личными, цикличным моделям души и неразумным пристрастиям, нужно пуститься в пьянство, - не в буквальное, разумеется, - уйти от логики, буквализма, нормы, здравого смысла и линейных паттернов мысли. Как стало понятно из нашей дискуссии о стихиях, дионисийские факторы поддерживают жизнь разорванной на куски, разбитой на фантазийные компоненты, а теперь мы обнаруживаем, что этот дионисийский процесс делает доступным трансперсональные таинства.

Наше отношение к сновидениям, например, может быть поэтическим, а может и религиозным. На уровне поэтики, человек достаточно серьезно относится к сновидческой жизни, ведет счет своим снам и пытается их понять. Но следующим шагом будет установление отношений с образами из снов, видеть эти образы в качестве составляющих в некотором смысле психологического состояния и расположения духа. В Юнгианском активном воображении эти образы оживляются и с ними обращаются как с живыми людьми, или вырисовываются акварелью или вылепливаются в глине – разновидность религиозной иконографии. Также как Дева Мария в Римском Католицизме, эти фигуры из сна и фантазии могут вызывать глубокое почитание и наделяться важностью без превращения в идолов.

Когда мы читаем у американских индейцев или в кастанедовском «Дон Хуане» о благодарении земли перед тем, как вынуть из нее овощ или цветок, эта практика может поразить настроем, который она создает. Целостная фантазия связанности с природой порождается этим простым ритуалом. Но если целью этой небольшой молитвоподобной подачи является получение лучшей еды, мы обнаруживаем дух, обслуживающий живот. Это же истинно и для астрологии. Она может быть очень эффективным орудием для некоторых людей для подпитки воображения некоторыми присущими только ей способами; но если фокусом не является душа, тогда мы зря теряем время с чрезвычайно модным фундаментализмом и еще дальше удаляемся от психологического, обогащающего душу опыта.

(...) создавая в индивидууме чувство связи с большим миром, который скорее внутри, чем снаружи, астрологические образы также важным образом создают индивидуальное уникальное творческое сознание. Натальная карта, например, определяет идентичность образами, которые простираются далеко за пределы эго, и это также подчеркивает уникальность пространства и времени чьего-то рождения. Ранее мы видели, что Фичино рекомендовал начинать исследование психики через прочувствование собственного даймона и судьбы. Этот даймон может обнаружиться в планете из гороскопа, но карта также полностью включает образ уникальной индивидуальности. Единство – это не просто созвездие космических факторов, единство – это человек, на земле, с культуральными особенностями, определенными временем и местом. Учитываются и непреходящие, и временные условия человеческого опыта; более того, в настоящем астрологическом сознании, человек одновременно осознает свою уникальность и его общее наследие.

Если мой знак Овен, я представляю, что волею судьбы за пределами моей собственной власти у меня будет желание и силы, чтобы добиться успеха в жизни. Я не знаю этого наверняка, и на самом деле даже знаю, что это не правда, но, даже принимая астрологию всерьез лишь наполовину, я могу фантазировать и впоследствии чувствовать, что нечто во вселенной работает на меня. Астрология становится слабым остатком ранее глубоко переживаемого полагания на благодать. Возможно, Бог уже исчез с небосвода, но этот полог бесконечного пространства, раскрывшийся и ставший более просторным благодаря науке, по-прежнему захватывает меня и несет часть моей судьбы.

И хотя, чувство, стоящее за причудой определения созвездия и управляющей планеты, часто является распространенным и мешает жить жизнь в более широком контексте, популярная астрология, та, которую печатают в газетах и которой занимаются профессиональные астрологи, очень далека от удовлетворения этого желания. Сама по себе астрология является лишь индикатором фантазии и в лучших руках частично инструментом для выуживания на поверхность глубинного желания и чаяния. Тем не менее, как я уже сказал, мой интерес заключается в использовании астрологии эпохи Ренессанса как источника для углубления современной психологии, и я все же считаю, что ритуал астрологии как таковой, ни в коей мере, не являющийся ни необходимым или даже важным, может сослужить полезную службу для исследования фантазий и жизненных сценариев.

(...) религия не является просто чем-то, чем мы должны заниматься по воскресеньям или субботам и только лишь в церкви и храме, и не зависит целиком и полностью от веры индивидуума. Религия – это компонент психологической жизни, относящийся к, но отличный от поэтического сознания – возможно, его усиление. Психологически человек может быть достаточно религиозным, несмотря на то, что он ни разу не зашел в церковь или не исповедует какую-то определенную веру в Бога. Именно таким образом стоит понимать Фичино, когда он говорит: почитание «является естественным для человеческих существ, почти также как ржание для лошадей или лаянье для собак.» Во время молитвы мы сталкиваемся с образом, не на расстоянии, а вблизи; на самом деле, мы участвуем в самом образе.

(...) время от времени чувство тоски напоминает о себе – очень важная, хоть часто и остающаяся без внимания, эмоция, именно это чувство может притягивать душу обратно к ее нуждам. Это чувство может оказаться таким естественным и настойчивым, как инстинкт лосося по пути обратно к месту нереста, несмотря на то, что цель всегда туманна и неопределенна. Люди говорят: «У меня чувство неудовлетворенности, хотя и нет особых причин для этого». Либо же они транслируют постоянную ноющую боль, беспокоящую тоску.

Даже чувство ностальгии может возникнуть в воспоминаниях эпизодов прошлого, Золотого Века в личном прошлом. Прошлое часто служит метафорой подлинности, будь то в аспекте личного прошлого или культурального. Иногда мы обращаемся к воспоминаниям, чтобы почувствовать глубину и обнаружить что-то, что, кажется, было утрачено. Иногда хранимые воспоминания окрашиваются в оттенки меланхолии, оттенок чувств, который Фрейд называл ощущением утраты.

А то, что потеряно, ее отсутствие, ощущается в такие моменты ностальгии, так это и есть душа, состояние живости, одушевленности и одухотворенности, заполненное анимой (душой) и духом. Душа спит и нуждается в пробуждении. Но сон души поддерживается не только материализмом, но и приверженностью к идеалам здравомыслия и стабильности. Не только пена материализма усыпляет психологическое бессознательное, но и постоянный, монотонный фоновый шум здравомыслящей, налаженной жизни.

И из этого следует, что пробуждение души может повлечь за собой некоторое безумие и нестабильность. В отношении того, что обычно считается нормальным и психически адекватным, есть некий психологический потенциал, который хотя бы в некоторой степени должен выступать слегка безрассудно.

Душа может потеряться и в психотерапии тоже. Эти еженедельные визиты к аналитику были призваны для истинной заботы о психике, но слишком часто такое «психологическое внимание» сводится не более, чем к играм разума, такая забава – разобраться почему же жизнь так трудна. Бездушная, интеллектуальная терапия может продолжаться вечно, потому что два человека никогда не устанут находить причины проблемного поведения и сложных чувств. Но клиент, если уж не специалист, должен знать, что знание всех причин в мире не имеет никакого значения. Ничего не произойдет от этого. Даже хуже, психотерапия такого рода, сфокусированная больше на интеллектуальных открытиях и выводах и применении этих выводов в жизни (без связи с душой), скорее всего, напрочь исцелит человека от истинных движений души, которые сулит психологическая жизнь.