Письма. Том 11. Июль 1902 — декабрь 1903

Одиннадцатый том, практически уже конец... уже, так сказать, все ближе финал этой пьесы, как пели барды в советское время. ((

Чехов все так же разрывается между Москвой и Ялтой, то есть, между тем местом, где кипит жизнь и тем, куда принято отправлять больных, конечно, для их блага, но все-таки. Здоровье все ухудшается. Письма становятся все меньше... Да что письма, если тут Чехов как-то упоминает, что ему вообще писать трудно - "я скоро утомляюсь". Между тем, при очередном обследовании у очередного медицинского светила выясняется - помимо общего ухудшения здоровья - что в Ялте вообще Чехову не стоит находиться, а лучше жить где-нибудь под Москвой! То есть, светило так считает. Но тут дело темное, мне кажется. В комментариях вроде упоминается, что остальные знакомые были в недовольстве, поскольку считали, что светило впустую попутал Чехова, а на самом деле... Сам Чехов, в общем, отнесся достаточно спокойно и фаталистически, несмотря на его вечное стремление "в Москву! в Москву!" Но все же начал задумываться о приобретении дачи под Москвой.

А вот интересно - Чехов же сам врач, и вроде хороший... ну, наверно, уж не хуже прочих... и с чахоткой ему, конечно, приходилось иметь дело. Да у него брат умер на руках! И вот кстати тогда же Чехов моментально определил и диагноз, и перспективы - что жить брату осталось недолго. Так, может, и сейчас, когда дело касается его самого, он в глубине души четко понимает, что это все... конец... (( Хотя, конечно, никому об этом не заикается, в особенности родным и близким! Но вот эти строки, мелькающие в письмах - что вы, наверно, не разберете почерк, в комнате темно... Ну, вроде как пишет человек в сумерках, ленится прерваться и зажечь свет... А может, это намекает, что ему вот так трудно даются уже такие простые действия - зажечь свет? Или вообще, мистически и метафизически - тьма сгущается вокруг... Или эти строчки - как прощание и завещание? что я, значит, уже плохо вижу, что происходит вокруг, во всех мелких деталях, но в главном и целом вижу, что все идет хорошо и правильно... И совсем уж пронзительное - "Бог милостив, за зимой всегда будет весна". Как это все жутко печально... (да, я признаю, что у меня всегда склонность рассматривать и воспринимать мистически, что поделаешь ... )

Вот еще подумалось - в этот период Чехов пишет пьесу - последнюю! - "Вишневый сад". У... я совсем не в курсе, как там литературоведы и всякие серьезные критики и специалисты трактуют пьесу... но просто подумалось - а что, если в этом образе, который мне сразу показался начисто хоррорным, когда престарелого слугу Фирса забывают в проданном доме, и вот он там лежит и говорит - ну что ж, полежу... а издалека доносится звук заколачиваемых ставень... Что, если под этим Фирсом Чехов подразумевал самого себя? (( Что жизнь идет, жизнь продолжается, а он не может больше в ней участвовать, умирает... его оставили здесь, в прошлом, в старой жизни, в старом, закончившемся веке... При этом у него не чувствуется злобы к остальным, какой-то там ненависти, негатива, просто глубокая тоска...

К слову сказать, деталь. Вот Чехов приехал из Ялты в Москву, где его жена и его сестра - две самые близкие ему женщины! - снимали вместе квартиру. И вот он упоминает в письмах, что они сняли квартиру на третьем этаже, поэтому подниматься туда для него - мука мученическая. Вот, если подумать и прочувствовать - но это же так горько? Они даже не подумали, что когда Чехов приедет, ему же, в его состоянии, будет тяжело подниматься так высоко... Они не со зла и не специально - но это же, наверно, как-то показывает, насколько люди, живущие обычной жизнью, не в состоянии понять и прочувствовать того, кто умирает? даже если это самый дорогой человек... (((

Ну что ж, читала я и автобиографии, и романы в эпистолярном жанре, и дневники, пришло, похоже, время припасть к письмам.
И, как бы ни было это ожидаемым, все же для меня оказался внезапным тот факт, что письма серьезно отличаются от всех вышеперечисленных жанров, хотя и схожи отчасти по ощущениям и производимому впечатлению с дневниковыми записями (например, той же С.Зонтаг, чей изданный дневник я как-то читала).
Во-первых, отсутствует одна из сторон переписки (что, конечно, создает некоторую трудность в восстановлении произошедших между письмами событий), тогда как в эпистолярном романе собеседник все-таки присутствует, а в дневниковых записях и объектом их и субъектом чаще всего выступает сам автор. Во-вторых, определенную трудность для чтения создает сама обширность переписки Чехова: это не только его семья – мать, сестра с братьями и жена, но и масса других людей: от известных каждому, таких как Горький, Дягилев, Савва Морозов, Немирович и пр, до абсолютно никому неизвестных: его издателя и переводчиков, тогдашнего руководителя Таганрогского музея, просто знакомых, хлопочущих по каким-то вопросам, зачастую мне непонятным и мелким, вроде места учителя в одной из гимназий или продажи какого-то поместья в Одессе. В-третьих, в отсутствии так любимых нынче массовых мессенджеров Чехову волей-неволей приходилось дублировать очень много своих писем (а мне - читать эти дубли): отправляясь в поездки, в случае каких-то семейных дел или праздников он отправлял сразу несколько коротеньких, повторяющихся сообщений – матери, сестре и жене. Да и, в принципе, основная переписка часто отличается от письма к письму лишь в незначительных деталях, повторяясь в основной канве повествования (лежал, кашлял, погода нынче такая-то, был в гостях тот-то, поеду туда-то: отправляйте письма на следующий адрес) – что поделать, время было такое: массовой рассылки простым копированием сделать было невозможно.
Тем не менее, кому-то может показаться странным, но читать было нисколько не скучно. Из этих писем можно почерпнуть информацию на любой вкус. Тут и несколько особенностей деловой переписки, примеры которой есть в письмах (например, Чехов хлопотал о выделении пенсии женщине-писательнице, слегшей с «душевной болезнью»); особенности доставки продуктов и корреспонденции (груз битой птицы Чехову отправили из Брянска в Ялту, но из-за транспортных проволочек он шел более недели, так что по прибытии птицу пришлось выбросить; зато письма всегда доставлялись вовремя, так что он писал жене «наверное, адрес был неверен, так как уж на что, а на почтовую службу можно полагаться»); детали лечения тех времен (так, Чехов ездил лечить свою чахотку кумысом, пил креозот, ставил какие-то мушки и делал компрессы); немного сведений о работе Художественного театра, в котором работала Ольга Леонардовна Книппер (будущая жена Чехова). Можно даже представить детали некоторых постановок (так Чехов писал актерам «Вишневого сада» об особенностях их персонажей), вскользь - обсуждения с женой самих актеров, гастролей, рецензий, критиков и т.п.
Можно прочитать и переписку, которую Чехов вел с Горьким (тот тогда уже жил под гласным надзором и не был свободен в передвижениях) о пьесах последнего (кстати, небезынтересные обсуждения пьесы «На дне», которую впоследствии поставили в Художественном театре). В своих письмах Чехов упоминает и Л.Н.Толстого, который некоторое время жил рядом с дачей, которую Чехов снимал в Ялте: об их встречах, здоровье и болезнях тогда уже старого и слабого Толстого.
И наконец, милые особенности личной переписки: ласковые прозвища, которыми Чехов награждал свою будущую (а потом и настоящую) жену - тростиночка, дуся, собака рыжая, немочка. Впрочем, он и себя не жалел, подписываясь "иеромонах Антоний", "твой Antonio", "твой Тото, отставной лекарь" и пр. Можно почувствовать нежность и заботу, вложенные в его письма, которые Чехов писал жене практически каждый день, что проводил вдали от нее (а из-за его болезни они жили врозь фактически девять месяцев в году): «подкидываю восхитительную жену мою, ловлю ее, кручу и целую», «представляю, как кладу твою головку на свою руку, свернутую кренделем, и разговариваю с тобой». Ну разве это не мило? Странно, но мило.
В общем, резюмируя, скажу, что собрание писем, это, конечно, чтиво не на каждый день, но в данном случае, читать их было приятно и небезынтересно.