Цитаты из книги Лаокоон

Древним также известна была связь между живописью и поэзией, и они не делали ее более тесной, чем это позволяли оба искусства.

Безобразное тело и прекрасная душа точно так же, как масло и уксус, остаются раздельными на вкус, хотя бы мы и сбивали их вместе. Они не дают ничего третьего; тело возбуждает досаду, душа -- удовольствие т. е. совершенно самостоятельные чувства.

Мудрый и справедливый Эзоп не сделается еще смешным от того, что мы придадим ему наружность Терсита. Сделать самого Эзопа, именно его безобразие, причиной того неистощимого смеха, которым проникнуты его поучительные сказки, было глупой и неудачной попыткой дураков-монахов.

Уродство есть только недостаток, а для смешного требуется контраст между совершенством и недостатками.  Таково определение смешного, сделанное моим другом Мендельсоном.

Безобразное по существу своему, казалось бы, также (как прекрасное) не могло быть предметом поэзии, а между тем Гомер изобразил самую безобразную наружность в лице Терсита...

В прекрасной статуе соразмерность есть одно из важнейших условий красоты.

Чему Фидий научился у Гомера, тому другие художники научились у Фидия.

ПОЭТ И ХУДОЖНИК. Произведения их следует ценить и сравнивать лишь по живости производимого на нас впечатления, а не по тому, равное или неравное количество предметов и моментов воспроизводят они: поэзия -- для слуха, живопись -- для глаза.

Итак, остается незыблемым следующее положение: временная последовательность -- область поэта, пространство -- область живописца.

ЩИТ АХИЛЛА. Мы видим у него (у Гомера) не щит, а бога-мастера, делающего щит. Мы видим, как подходит он с молотком и клещами к своей наковальне, как выковывает сначала полосы из металла, а затем на наших глазах начинает создавать украшения щита, возникающие из металла под его мастерскими ударами. Мы не теряем мастера из виду, пока все не окончено. Тогда мы начинаем удивляться самому произведению, но удивляться как очевидцы, видевшие, как оно делалось.

Художник, по мнению графа (Кэйлюса), должен ближе ознакомиться с важнейшим поэтом-живописцем, с олицетворением самой природы -- с Гомером. Он показывает, какой богатый, еще незатронутый материал представляет для художника изображенная великим греком история...

"...Одно из чудовищ сцепилось С Лаокооном самим, оплело его сверху и снизу Тушей своей и в бедро впилось разъяренным укусом... Змей же скользкий меж тем нападает снова и снова, Ноги пониже колен заплетенным узлом обвивая." -(Садолет).

Рассказ о несчастье, постигшем Лаокоона, в том виде, как передает его Виргилий, есть собственное творчество поэта.

В природе не бывает ни одного чистого ощущения: с каждым одновременно возникают тысячи других, из которых самое ничтожное уже совершенно изменяет основное ощущение.

Виргилиев Лаокоон кричит, но этот кричащий Лаокоон -- тот самый, которого мы уже знаем и любим как предусмотрительного патриота и как нежного отца. Крик Лаокоона мы объясняем не характером его, а невыносимыми страданиями. Только это и слышим мы в его крике, и только этим криком мог поэт наглядно изобразить нам его страдания.

Хотя портрет и допускает идеализацию, но в нем должно преобладать сходство с изображаемым; портрет может быть идеалом только определенного человека, а не человека вообще.

Между утраченными пьесами Софокла есть и "Лаокоон". О, если бы судьба сохранила нам и этого "Лаокоона"!

Героизм варвара -- это яркое пожирающее пламя, которое горит непрерывно и уничтожает или по крайней мере ослабляет в его душе всякую иную добрую наклонность.