PRO-ЖИВИ. Чувства. Отношения. Любовь

Почему трудно выносить недовольство ребенка?

Иногда у меня появляются клиенты, способные ввести в заблуждение своим внешним видом – они веселы и легки в общении. Кажется, будто им совсем не нужна помощь.

Я присматриваюсь и в подходящий момент спрашиваю, действительно ли так человеку весело, как он демонстрирует? Часто выясняется, что веселость – это привычка быть позитивным, не менее часто оказывается, что привычка появилась в детстве, когда родители совершенно не хотели встречаться с недовольством своего ребенка: «Чем ты можешь быть недоволен? У тебя же все хорошо».

Мои клиенты-родители тоже нередко поднимают эту тему: «Он (мой ребенок) сопротивляется/недоволен/орет дурным голосом, и меня это раздражает. Я столько для него делаю, у меня не было и половины того, что есть у него, а он все равно не выражает благодарности».

Я вспоминаю свой опыт материнства, те моменты, когда переживала недовольство детей по разным поводам: когда они протестовали против моих решений, или им не нравились подарки, которые я дарила, или что-то в семейных путешествиях. Это тяжело было выносить. Потому что до определенного времени неотзывчивость ребенка на мои действия для меня значила намного больше, чем просто эмоциональный отклик. Иногда я чувствовала себя плохой матерью – когда мои дети злились на меня; иногда меня ранила «неблагодарность» – когда ждала высокой оценки своих усилий. Мне бывало ужасно обидно в тот момент, когда я ждала от них (как позже понимала) чего-то взрослого: взрослых реакций «понимания» меня, или защиты, или даже опоры для меня.

Похожие случаи «приносят» сейчас мои клиенты-родители: им кажется, что они предъявляют своим детям совершенно «справедливые» требования, не замечая, что «вкладывают» в них (требования) собственное детское ожидание от своего родителя…

Один папа ждал от своего сына умения «держать слово» в навязанных ребенку договорах, а по сути, ждал уважения своих нужд от своей матери, которого не дождался.

Маму ранило плохое настроение сына – в тот момент, когда она надеялась поговорить с ним по душам (точно так же ей было больно рядом со своей матерью, которая не выходила из образа учительницы, и близости с которой никогда не было).

Еще одна мама почти возненавидела свою дочь за то, что ей «предоставили все возможности учиться, а она наплевала на усилия матери, не окончив институт». Очевидно, что ненависть имела то же происхождение, что и в первых двух случаях: сама женщина хлебнула пренебрежения от собственной матери и не могла смириться с тем, что ее дочь может не оценить по достоинству ее усилия по обеспечению того, что ей самой было столь важно.

Недовольство, злость, сопротивление детей попадают в очень уязвимые места – в собственные дефициты и уязвимости родителей. Однако дети не виноваты в появлении этих уязвимостей и дефицитов и, стало быть, не могут нести ответственность за них. Недовольство, злость и сопротивление детей зачастую попытка обозначить свои границы, показать, что у них могут быть другие нужды и другие (пусть еще детские, незрелые) ценности.

Видимо, потребуется немало усилий, чтобы признать, что некоторые вспышки злости у детей могут быть спровоцированы неоправданными ожиданиями самих родителей. Ни один ребенок не может заменить родителю его родителя – у него в принципе не может быть такого опыта, чтобы уметь поддерживать как зрелый человек. Ребенок может подыграть ожиданию, сымитировать заботу или поддержку либо начнет сопротивляться.

Вторая стратегия, на мой взгляд, здоровее первой, ибо направлена на защиту своих границ, но, увы, не слишком хороша для жизни… Жизненная мотивация может так и остаться на уровне «делать вопреки родителю», а не «делать нужное для себя».

Иногда появление «нехороших» чувств связано с нарушением границ ребенка. Девушка, бросившая институт, так и не смогла объяснить маме, почему не хотела учиться на юриста, хоть и злилась на нее. Например, мой старший сын порой раздражался на меня за то, что у меня есть привычка повторять сказанное несколько раз. А ему это не нужно, ибо он «понял с первого раза».

Иногда чувства детей вообще не касаются родителей, а могут быть принесены из другой жизни (из школы, например). Однако, как было описано выше, маме, «раненной» в отношениях со своей мамой, достаточно одного только нахмуренного взгляда своего ребенка – и контакт уже потерян. Также придется потрудиться над присвоением идеи, что ребенок – живой человек и ему может что-то не нравиться вообще или в данный момент.

Если ребенку запрещают быть недовольным под предлогом: «У тебя нет для этого причины», ему готовят опасную ловушку. Так у него могут отнять право на то, что не нравится, не подходит, и лишить права на границы. А значит, во взрослой жизни он не сможет опираться на эту данность, игнорируя дискомфорт, неудобства и даже насилие по отношению к себе.

Часто ли мы переживаем свободу выбора?

Не думаю, что часто. Полагаю, гораздо чаще мы переживаем состояние вынужденной зависимости, осознанной или не очень. Я называю его состоянием жертвы. Я не так уж редко переживаю это состояние. Здесь, в Сети, я кажусь перманентно взрослой и осознанной, однако весь эффект в том, что в своих текстах я выкладываю результат свершившегося выбора и очень редко – свои метания в его поисках. Почему? Все просто. Это слишком близкий контакт, и его я оставляю только для самых близких людей.

Почему мы так часто переживаем зависимость и так редко пользуемся правами и свободой выбора? Я думаю о нескольких причинах.
Во-первых, проекции никто не отменял, и на мир мы проецируем все, что нам в свое время не разрешили родители. К примеру, недавно разговаривали с клиенткой. Она несет с собой такое прошлое: ее мама почему-то не выдерживала ее детского незнания, бессилия, необходимости выделять время для исследования, закрепления навыков, проживания чувств, связанных с этим ростом. Она делала вместо нее уроки, решала даже самые маленькие вопросы, «затыкала» чувства – и у дочери медленно, но верно формировалась убежденность, что она ни на что не способна и зависит от того, кто лучше знает, лучше решает, от того, у кого власть. Это прошлое и теперь с ней: она все время ждет разрешения, чтобы поступать по-своему и не бояться последствий.

Мой детский опыт прямо противоположный: я не могла опереться на родителей, с ранних лет справлялась со своей жизнью сама. Мне до сих пор приходится прикладывать усилия, чтобы поверить, что другие тоже на что-то способны и мне не нужно рассчитывать исключительно на себя. Мое самочувствие зависит от того, насколько другие люди, с которыми я связана, ответственны и уверены в себе. Вот такая забавная коллизия.

Так вот, всякий раз, когда жизнь подкидывает очередной ребус с переносом, я снова ищу свою точку выбора, где мне не нужно жертвовать собой, где я могу отпустить, поверить, расслабиться, быть.

Моя клиентка ищет такую точку, где она может доверить самой себе решение своих жизненных задач, не цепляясь за Других. И пока мы обе ищем такую точку, мы переживаем состояние зависимости, состояние жертвы.

Вторая причина, мне думается, в том, что мы все время осваиваем новый опыт, в котором ищем такую же точку опоры. Мы пробуем жить с партнером, с детьми, разводимся, теряем работу, пробуем себя в новых качествах и так далее… Шаблонов (как с этим справиться) нет, или они есть, но нас уже не устраивают. Какое-то время мы балансируем и барахтаемся, хватаясь за соломинку, пока не нащупаем то место, где мы на себя опираемся. Пока не подойдем к состоянию выбора.

Я перестала бояться и стесняться своего пребывания в роли жертвы, ибо это часть поиска, и невозможно это отрицать.

Что же мне помогает в моем поиске? Опора на себя и то, что я считаю своим: свои чувства, ценности, потребности, огромное желание перестать зависеть от кого-то всесильного и пережить свободу выбора.

Куда уходит спонтанность?

В какой момент спонтанные чувства становятся стерильными? Ретушируются под то, что правильно? В какой момент искренняя улыбка переходит в дежурную маску? В какой момент становится неприемлемым выражать огорчение, злость, нужно подавлять разочарование, обиду? В какой момент становится трудно выражать нежность, приятие?

Мы видим детей: они в своих переживаниях искренни и спонтанны. А если взрослый человек так же естественно выражает свои чувства, то с ним что-то не так… он стыдный, неприемлемый.

Это хорошо заметно в группе. Заметен диктат контроля человека над своим проявлением, выражением всего спонтанного. Как будто есть какой-то внутренний отборочный пункт, где происходит отбраковка всего социально неприемлемого – и за ворота выходит только стерильное и безопасное. Все это для того, чтобы сохранить отношения. Но для чего нужны такие отношения, в которых ничего не происходит и нет ничего живого?

Я предложила участникам группы выразить нежность, любовь, симпатию, доверие. Написать письмо тому, кто дорог, к кому есть эти чувства и хочется о них сообщить. Кажется, ни одно упражнение не вызвало столько чувств, как это разрешение выразить любовь.

Кто-то впервые с удивлением обнаружил в себе нежность, другие осознали, что потоку любви мешают… обиды, которые так и не признала другая сторона (очередной раз убеждаюсь, что любовь – это состояние, которое создают обе стороны, а не одна из них, и отрицание одним человеком проблем в отношениях блокирует любовь другого).

Одна женщина обнаружила, что по-настоящему ее принимал только чужой, по сути, человек, и прикоснулась к своему горю; еще одна осознала, что не может принять себя любящей, потому что привыкла считать себя «плохой», «бессердечной». Другая считала свою любовь «недостаточной», но не могла пояснить, сколько любви должно быть, чтобы было достаточно…

Было очень грустно видеть, что поток любви почти в каждой истории блокируется в силу изложенных выше причин либо не принимается стороной, к которой он направлен, ибо, как я уже упоминала, игнорируются проблемы в отношениях.

Есть великое облегчение и радость в том, чтобы отдать нежность тому, кто является подлинным адресатом этого чувства, и великая горечь, что слишком много препятствий для этого.