Ptolemy's Gate

Обычно на его лице отражались все слабости и душевные тонкости гранитной глыбы.

— Мне ведомы все секреты земли и все тайны воздуха! Мне ведомы ключи, отворяющие женские души! [Примечание: Все враньё, от первого до последнего слова. Последнее — особенно.]

— Ладно бы незваных гостей, но ты можешь до смерти напугать госпожу Пайпер!
Рожа покачалась из стороны в сторону, отчего нос угрожающе затрясся.
— Отнюдь. Когда она приходит одна, я умеряю своё уродство. Наиболее жуткий облик я являю тем, в ком вижу уродство моральное.
— Но ты только что явил его мне!
— Ну и где же тут противоречие?

В битве мои атаки были вялыми и легко захлебывались: мои Взрывы обладали убойной силой лимонада, мои Конвульсии еле трепетали, как заливное на тарелке.

Циклоп подобрал свои юбки и мощным прыжком взмыл в воздух. За спиной у него развернулись крылья, и мощными, загребающими взмахами, понесли его прочь. Летел он с неповторимой грацией офисного сейфа, однако же летел. А у меня на это сил не было. Надо сперва передохнуть....

Еще бы не ощущать! Такое впечатление, что от нее у него внутри просыпался человек-оркестр, который принимался дудеть во все дуделки и звенеть во все звенелки, и еще с энтузиазмом брякать тарелками, подвязанными к коленям. Шум стоял просто оглушительный!

Конечно, я бы помог своим товарищам, если бы думал, что это что-то изменит.
Но вместо этого я принялся осторожненько пробираться к двери.

Тебе следовало бы знать, на что способны имена.

Народ подобен стаду коров на лугах Ганга: он заморён, но смирен, непривычен к переменам или самостоятельному мышлению. Однако же война давит им на мозги, и сдаётся мне, что в народе распространяется недовольство. Они покупают ваши боевые листки, равно как и ваши газеты, но без удовольствия. Это их не удовлетворяет.