PRO-ЖИВИ. Чувства. Отношения. Любовь

Почему трудно выносить недовольство ребенка?

Иногда у меня появляются клиенты, способные ввести в заблуждение своим внешним видом – они веселы и легки в общении. Кажется, будто им совсем не нужна помощь.

Я присматриваюсь и в подходящий момент спрашиваю, действительно ли так человеку весело, как он демонстрирует? Часто выясняется, что веселость – это привычка быть позитивным, не менее часто оказывается, что привычка появилась в детстве, когда родители совершенно не хотели встречаться с недовольством своего ребенка: «Чем ты можешь быть недоволен? У тебя же все хорошо».

Мои клиенты-родители тоже нередко поднимают эту тему: «Он (мой ребенок) сопротивляется/недоволен/орет дурным голосом, и меня это раздражает. Я столько для него делаю, у меня не было и половины того, что есть у него, а он все равно не выражает благодарности».

Я вспоминаю свой опыт материнства, те моменты, когда переживала недовольство детей по разным поводам: когда они протестовали против моих решений, или им не нравились подарки, которые я дарила, или что-то в семейных путешествиях. Это тяжело было выносить. Потому что до определенного времени неотзывчивость ребенка на мои действия для меня значила намного больше, чем просто эмоциональный отклик. Иногда я чувствовала себя плохой матерью – когда мои дети злились на меня; иногда меня ранила «неблагодарность» – когда ждала высокой оценки своих усилий. Мне бывало ужасно обидно в тот момент, когда я ждала от них (как позже понимала) чего-то взрослого: взрослых реакций «понимания» меня, или защиты, или даже опоры для меня.

Похожие случаи «приносят» сейчас мои клиенты-родители: им кажется, что они предъявляют своим детям совершенно «справедливые» требования, не замечая, что «вкладывают» в них (требования) собственное детское ожидание от своего родителя…

Один папа ждал от своего сына умения «держать слово» в навязанных ребенку договорах, а по сути, ждал уважения своих нужд от своей матери, которого не дождался.

Маму ранило плохое настроение сына – в тот момент, когда она надеялась поговорить с ним по душам (точно так же ей было больно рядом со своей матерью, которая не выходила из образа учительницы, и близости с которой никогда не было).

Еще одна мама почти возненавидела свою дочь за то, что ей «предоставили все возможности учиться, а она наплевала на усилия матери, не окончив институт». Очевидно, что ненависть имела то же происхождение, что и в первых двух случаях: сама женщина хлебнула пренебрежения от собственной матери и не могла смириться с тем, что ее дочь может не оценить по достоинству ее усилия по обеспечению того, что ей самой было столь важно.

Недовольство, злость, сопротивление детей попадают в очень уязвимые места – в собственные дефициты и уязвимости родителей. Однако дети не виноваты в появлении этих уязвимостей и дефицитов и, стало быть, не могут нести ответственность за них. Недовольство, злость и сопротивление детей зачастую попытка обозначить свои границы, показать, что у них могут быть другие нужды и другие (пусть еще детские, незрелые) ценности.

Видимо, потребуется немало усилий, чтобы признать, что некоторые вспышки злости у детей могут быть спровоцированы неоправданными ожиданиями самих родителей. Ни один ребенок не может заменить родителю его родителя – у него в принципе не может быть такого опыта, чтобы уметь поддерживать как зрелый человек. Ребенок может подыграть ожиданию, сымитировать заботу или поддержку либо начнет сопротивляться.

Вторая стратегия, на мой взгляд, здоровее первой, ибо направлена на защиту своих границ, но, увы, не слишком хороша для жизни… Жизненная мотивация может так и остаться на уровне «делать вопреки родителю», а не «делать нужное для себя».

Иногда появление «нехороших» чувств связано с нарушением границ ребенка. Девушка, бросившая институт, так и не смогла объяснить маме, почему не хотела учиться на юриста, хоть и злилась на нее. Например, мой старший сын порой раздражался на меня за то, что у меня есть привычка повторять сказанное несколько раз. А ему это не нужно, ибо он «понял с первого раза».

Иногда чувства детей вообще не касаются родителей, а могут быть принесены из другой жизни (из школы, например). Однако, как было описано выше, маме, «раненной» в отношениях со своей мамой, достаточно одного только нахмуренного взгляда своего ребенка – и контакт уже потерян. Также придется потрудиться над присвоением идеи, что ребенок – живой человек и ему может что-то не нравиться вообще или в данный момент.

Если ребенку запрещают быть недовольным под предлогом: «У тебя нет для этого причины», ему готовят опасную ловушку. Так у него могут отнять право на то, что не нравится, не подходит, и лишить права на границы. А значит, во взрослой жизни он не сможет опираться на эту данность, игнорируя дискомфорт, неудобства и даже насилие по отношению к себе.

Часто ли мы переживаем свободу выбора?

Не думаю, что часто. Полагаю, гораздо чаще мы переживаем состояние вынужденной зависимости, осознанной или не очень. Я называю его состоянием жертвы. Я не так уж редко переживаю это состояние. Здесь, в Сети, я кажусь перманентно взрослой и осознанной, однако весь эффект в том, что в своих текстах я выкладываю результат свершившегося выбора и очень редко – свои метания в его поисках. Почему? Все просто. Это слишком близкий контакт, и его я оставляю только для самых близких людей.

Почему мы так часто переживаем зависимость и так редко пользуемся правами и свободой выбора? Я думаю о нескольких причинах.
Во-первых, проекции никто не отменял, и на мир мы проецируем все, что нам в свое время не разрешили родители. К примеру, недавно разговаривали с клиенткой. Она несет с собой такое прошлое: ее мама почему-то не выдерживала ее детского незнания, бессилия, необходимости выделять время для исследования, закрепления навыков, проживания чувств, связанных с этим ростом. Она делала вместо нее уроки, решала даже самые маленькие вопросы, «затыкала» чувства – и у дочери медленно, но верно формировалась убежденность, что она ни на что не способна и зависит от того, кто лучше знает, лучше решает, от того, у кого власть. Это прошлое и теперь с ней: она все время ждет разрешения, чтобы поступать по-своему и не бояться последствий.

Мой детский опыт прямо противоположный: я не могла опереться на родителей, с ранних лет справлялась со своей жизнью сама. Мне до сих пор приходится прикладывать усилия, чтобы поверить, что другие тоже на что-то способны и мне не нужно рассчитывать исключительно на себя. Мое самочувствие зависит от того, насколько другие люди, с которыми я связана, ответственны и уверены в себе. Вот такая забавная коллизия.

Так вот, всякий раз, когда жизнь подкидывает очередной ребус с переносом, я снова ищу свою точку выбора, где мне не нужно жертвовать собой, где я могу отпустить, поверить, расслабиться, быть.

Моя клиентка ищет такую точку, где она может доверить самой себе решение своих жизненных задач, не цепляясь за Других. И пока мы обе ищем такую точку, мы переживаем состояние зависимости, состояние жертвы.

Вторая причина, мне думается, в том, что мы все время осваиваем новый опыт, в котором ищем такую же точку опоры. Мы пробуем жить с партнером, с детьми, разводимся, теряем работу, пробуем себя в новых качествах и так далее… Шаблонов (как с этим справиться) нет, или они есть, но нас уже не устраивают. Какое-то время мы балансируем и барахтаемся, хватаясь за соломинку, пока не нащупаем то место, где мы на себя опираемся. Пока не подойдем к состоянию выбора.

Я перестала бояться и стесняться своего пребывания в роли жертвы, ибо это часть поиска, и невозможно это отрицать.

Что же мне помогает в моем поиске? Опора на себя и то, что я считаю своим: свои чувства, ценности, потребности, огромное желание перестать зависеть от кого-то всесильного и пережить свободу выбора.

Куда уходит спонтанность?

В какой момент спонтанные чувства становятся стерильными? Ретушируются под то, что правильно? В какой момент искренняя улыбка переходит в дежурную маску? В какой момент становится неприемлемым выражать огорчение, злость, нужно подавлять разочарование, обиду? В какой момент становится трудно выражать нежность, приятие?

Мы видим детей: они в своих переживаниях искренни и спонтанны. А если взрослый человек так же естественно выражает свои чувства, то с ним что-то не так… он стыдный, неприемлемый.

Это хорошо заметно в группе. Заметен диктат контроля человека над своим проявлением, выражением всего спонтанного. Как будто есть какой-то внутренний отборочный пункт, где происходит отбраковка всего социально неприемлемого – и за ворота выходит только стерильное и безопасное. Все это для того, чтобы сохранить отношения. Но для чего нужны такие отношения, в которых ничего не происходит и нет ничего живого?

Я предложила участникам группы выразить нежность, любовь, симпатию, доверие. Написать письмо тому, кто дорог, к кому есть эти чувства и хочется о них сообщить. Кажется, ни одно упражнение не вызвало столько чувств, как это разрешение выразить любовь.

Кто-то впервые с удивлением обнаружил в себе нежность, другие осознали, что потоку любви мешают… обиды, которые так и не признала другая сторона (очередной раз убеждаюсь, что любовь – это состояние, которое создают обе стороны, а не одна из них, и отрицание одним человеком проблем в отношениях блокирует любовь другого).

Одна женщина обнаружила, что по-настоящему ее принимал только чужой, по сути, человек, и прикоснулась к своему горю; еще одна осознала, что не может принять себя любящей, потому что привыкла считать себя «плохой», «бессердечной». Другая считала свою любовь «недостаточной», но не могла пояснить, сколько любви должно быть, чтобы было достаточно…

Было очень грустно видеть, что поток любви почти в каждой истории блокируется в силу изложенных выше причин либо не принимается стороной, к которой он направлен, ибо, как я уже упоминала, игнорируются проблемы в отношениях.

Есть великое облегчение и радость в том, чтобы отдать нежность тому, кто является подлинным адресатом этого чувства, и великая горечь, что слишком много препятствий для этого.

Человек в травме

Человек, проживающий отщепленные когда-то чувства из травмы, похож на ребенка. Эти чувства всплывают совсем неожиданно, когда внезапно срабатывает перенос: кто-то напомнил насильника из прошлого, а чувства так же внезапно хлынули наружу. Эти чувства – боль, беспомощность, надежда на защиту, вина с плохостью и стыд.

Человек, внезапно попавший в отщепленные когда-то невыносимые переживания, похож на ребенка, и ему нужен Взрослый. Взрослый объяснит Ребенку, что с ним случилось, и это поможет («На тебя напали», «Это было насилие»). Нападение на целостность – физическое, психологическое, сексуальное – должно быть обозначено. Любое нападение, невзирая на лица. Ребенок не может это сделать сам, ему для этого нужен Взрослый.

Однажды моя клиентка, почувствовав страх передо мной (настолько сильный, что едва не сбежала с терапии), нашла в себе силы рассказать о нем. Я, понимая, что мы имеем дело с чем-то давним, похожим на агрессивное нападение на нее, спрашиваю, что я в ее фантазиях могу сделать с нею? Женщина (в переживаниях уже Ребенок) говорит о публичном разоблачении ее недостойного поведения, и у нее не будет никакой возможности защититься, спрятаться, избежать наказания. Я интересуюсь, были ли в ее детстве истории с разоблачением, и она сразу же вспоминает школьную учительницу, устроившую садистскую разборку и натравившую на нее других детей за неосторожную, но вполне невинную шутку.
Травма оставила след, и, видимо, мой авторитет, похожий на учительский, становится триггером, запускающим механизм травмы. В этот самый момент очень важно, чтобы я как Взрослый назвала вещи своими именами: «Это было насилие, ты ничего не сделала, чтобы тебя подвергли такой агрессии. Ты не была плохой, но оказалась жертвой, похоже, не вполне здорового человека».

Взрослый человек называет вещи своими именами и возвращает права: «Никто не имеет права нарушать твои границы. С тобой так поступать нельзя».

Взрослый человек проявляет сочувствие: «Мне жаль, что с тобой все это случилось и ты осталась без защиты. Я сочувствую, что тебе все это пришлось пережить».

Эти три действия необходимы, чтобы оказать поддержку тому, кто не мог защищаться и ввиду внушенной плохости побоялся попросить о помощи. Эти действия возвращают жертве права на достоинство и защиту, а сострадание помогает сопереживать себе.

Такой Взрослый извне становится внутренним Взрослым, отстаивающим целостность («На меня нельзя просто так напасть, я буду защищаться»).

Депрессия на разные голоса

Для некоторых людей жизнь теряет вкус, радость и смысл. К сожалению, таких людей все больше и больше. Условно я назову депрессией все состояния, когда ощущается эта потеря. Чаще всего эти люди не знают, что их угнетает. Или знают, но справиться с потерей не так-то легко.

Если бы мы дали им возможность высказаться, они бы сказали вот что.

— Я Маша, и мне не хочется смеяться. Я потеряла свой смех.

— Я Вероника, и я несу свою ношу. Мне тяжело.

— Я Ира, и мне страшно жить.

— Я потерял смысл жизни. Мне ничего не интересно. Я не вижу смысла выходить из дома. У меня нет сил. Все люди одинаковые. Везде Везде одно и то же. Ничего не изменится. Я ничего не хочу.

Человек в депрессии нуждается в Другом. Очень нуждается. Он редко может это осознать. Ему может казаться, что нужды такой нет. И все же она есть, и эта нужда сильна. В действительности такой человек нуждается в хорошем родителе.

Родитель радуется тому, что у него есть ребенок, и тому, что они вместе живут. И ребенок тогда радуется себе, а потом и другим. И мир кажется интересным местом, где есть кому и чему радоваться.

Родитель не перегружает ребенка взрослой ответственностью и сам не нагружает себя чужой ответственностью. Тогда жизнь не придавливает и жить легче и интереснее.

Родитель не запугивает ребенка оценкой и своими страхами. Тогда и ребенок не боится жить. Всякое, конечно, бывает. Но горестного не больше, чем радостного.

И если наполненности таким поддерживающим опытом нет, то очень нужен тот, кто наполнит. Вот такого наполняющего родителя ждет тот, кто в депрессии. А что он слышит? Что можно взять себя в руки. Но ведь он точно знает: не может он! Нет опоры, не на что опереться! «Ты слабак», – слышит он. И еще больше замыкается.

Отсутствие эмпатии ранит. Надежды нет. Родителя нет. Такого, который придаст тебе смысл, порадуется тебе, снимет с тебя ношу. Наверное, об этом стоит погоревать. Разделить горе с тем, кто поймет и выслушает. Придать твоей жизни смысл он не сможет, но выслушать способен. И побудет рядом, пока ты горюешь. Твой терапевт или друг, который тоже в терапии. Одному тяжелее пройти путь, чем с родителем. Намного. Потому что нужно встроить в структуру психики то, что должен был встроить другой – сильный и опытный человек.

Что мешает? Привычное насилие или то, что было насилием и ты все еще считаешь его таковым. Например, заботиться о семье – насилие, а не радость. Мешают ожидания от себя. Ведь когда говорят: «Просто возьми себя в руки» – какая-то часть тебя считает, что это правда. Что ты просто ленив и войны на тебя нет.

Что помогает? Ответ прост до банальности. Забота о себе. Не кормишь себя? Покорми в хорошем кафе. Перекармливаешь себя? Позаботься о себе, организовав для себя регулярное полезное питание. Хочешь, чтобы кто-то сходил с тобой в кино или театр? Спроси, кто составит тебе компанию. Кто-нибудь  найдется.

Главное – замечай себя. Легализуй все. «Вот такое-то действие для меня видится насилием. А что было бы НЕ насилием»? «Сейчас я сопротивляюсь. Почему? Потому что жду точного отклика, а этот отклик – не точный? Могу ли я все-таки принять его или попросить, чтобы откликнулись, как мне нужно»?

Сейчас время другое. Человеку не нужно выживать, зато ему нужны смысл и радость. Можно не стесняться и присвоить себе право на новые нужды.

Идеализация и обесценивание

Сегодня знаковый разговор вели с клиенткой. О том, как легко быть с другим человеком, пока чувствуешь что-то общее. Пока есть воодушевление от новой встречи, от общих интересов и ценностей, от взаимного влечения. Но стоит возникнуть чему-то неподходящему, мешающему, неприглядному в другом человеке, как возникает разочарование. А с разочарованием жить совсем тяжело: уйти хочется, покинуть Другого. Не прояснять ситуацию, не проговаривать. Ибо нет уверенности, что разговор приведет к чему-то удовлетворительному.

Двое других уже в продолжительных отношениях, но отмечают тот же феномен: как только возникает нечто в контакте, какой-то отклик, который считывается как запрет на потребности, желания, или иное подавление, тут же появляется комплекс переживаний: разочарование, отвращение, злость, ненависть, желание немедленно покинуть партнера.

Вслед за идеализацией неизменно придет обесценивание: это часть процесса. Обесценивание сложнее выдержать тому, кто не имеет детского опыта разочарования в родителе, который казался идеальным. Речь не об обесценивания, когда происходит разочарование в сегодняшнем родителе, а потом ведутся поиски нового кандидата на эту роль в лице брачного партнера, а о том, когда ребенок, пережив родительское несоответствие своим ожиданиям, смог соединить внутри себя его достоинства и недостатки и увидеть его целым – живым, несовершенным. Неидеальным.
Если родитель и в самом деле был травмирующим, то такое расщепление наверняка сохранится во взрослом возрасте. И каждый кандидат на роль хорошего партнера (родителя) будет проходить проверку на идеальность. У каждого травматика свои чувствительные точки, на которые он будет обращать свое внимание.

Одна моя клиентка обращала внимание на то, насколько новый партнер претендует на ее время и ресурсы, потому что ее мама была контролирующей и вмешивающейся. Другая, напротив, хотела, чтобы партнер о ней заботился, интересовался ею, и его почти круглосуточное пребывание на работе причиняло ей страдания. Третья нуждалась в разрешении не жить в нищете и не воспевать бедность как достоинство и ждала от партнера конкретных позволений, например ездить на такси или ходить в кафе по воскресеньям. Партнер же относился к ее нуждам иначе – как к лишним расходам и позволения не давал. Ей тоже хотелось немедленно бросить его.

Вот в таких зонах повышенного внимания, как правило, происходят разочарования, с которыми бывает трудно справиться. Мысль о разводе или уходе становится как будто единственным выходом.

Я думаю о том, что в глубоких отношениях невозможно избежать тем, связанных с детскими травмами. Оба партнера так или иначе приносят в отношения свои феномены – в виде своих ожиданий, в виде реакций на ожидания партнера. И нет никаких сомнений, что в ожиданиях будут присутствовать нереализованные детские нужды.

Стало быть, нам нужно учиться быть внимательными к своим запросам от партнера, осознавая, как в фазе деидеализации происходят конфликты и разочарования, когда нам не удается реализовать что-то важное детское. Нам также стоит с большим вниманием реагировать на нужды партнера, который проходит свою деидеализацию, свое разочарование от невозможности реализовать детские запросы в отношениях с вами. Прояснение – необходимый навык для глубоких партнерских отношений. В прояснении вы не выясняете, кто хороший, а кто плохой, а интересуетесь, чего ждет ваш партнер, осознаете, чего ждете вы сами, и проговариваете, что означает для вас и для него та или иная реакция в вашем контакте.

Энциклопедия контрпереносов

Контрперенос – это не только профессиональный инструмент. Мы все переживаем чувства, связанные с другим человеком и тем, что он вносит в контакт. Я собрала несколько типичных случаев (не все). Прислушайтесь к себе: что вы чувствуете при общении с одним человеком? С другим? Быть может, то, что описано ниже?

1. Приходит клиент. Рассказывает о себе. Ты весь во внимании, но почему-то замечаешь, что тебе становится скучно. И хочется спать. Ты грешишь на то, что не выспался. Переработал. Не подышал свежим воздухом, не выпил свой кофе. Однако ты совсем ни при чем. Ты в поле клиента и чувствуешь что-то из его истории. Например, вот что. У клиента нет индивидуальности, она уничтожена. Вместо нее сформирована ложная идентичность: пресловутая хорошая девочка или хороший мальчик. Его родители тоже не были «живыми», зато были очень хорошими людьми. Рядом с «неживым» человеком скучно, да и ему самому скучно с собой. Если ты не обратишь внимание на эту его роль, он поиграет ее еще какое-то время, будет разочарован, что ничего не меняется, и уйдет с терапии.

2. Клиент рассказывает, как ему «досталось». Как его подавляли, не уважали, не ценили, били, отвергали. Клиент боится, а ты чувствуешь злость. Это может быть его злость к мучителям, но он не может пока допустить ее в свое сознание. Ему страшно, что с ним «разделаются». Зато он может проявлять эту злость по отношению к тем, кого не боится. Поделившись чувствами, ты поможешь ему найти и со временем прожить «отщепленное» из-за страха перед значимыми людьми чувство.

3. Ты также можешь почувствовать злость и даже враждебность на какое-то проявление клиента, если некоторое свойство не было принято его родителями. Например, тебя может злить его излишняя эмоциональность, или «прилипчивость» (то есть нужда в значимом взрослом), или «вольнодумие», «поверхностность» и т. п.

4. Клиент пришел на первую-вторую консультацию. Рассказывает о себе в лицах, с прибаутками, баснями. Тебе весело. Клиент тебе нравится. Так и задумано. Это его способ понравиться кому-то значимому – и ему это удалось. С тех пор такая стратегия выживания закрепилась – и теперь клиент ее использует с тобой, чтобы понравиться и обеспечить себе безопасность. А вот злым, колючим, противным он не позволит себе быть, потому что не уверен, что ты его таким примешь. Если ты не обратишь внимание на этот феномен, клиент через некоторое время уйдет.

5. Клиент пришел на первую-вторую консультацию. Рассказывает о себе легко – создается впечатление, что у него все зашибись. Спустя время ты начинаешь думать: «А зачем он вообще пришел? И зачем я ему нужен? Все нормально ведь?» Ты чувствуешь его внутреннего критика. Который ему говорит: «С жиру бесишься! Все у тебя нормально! Вот (кто-то там) страдает, а ты все придумываешь!» Если ты не обратишь внимание на этот феномен, он вскоре, поверив внутреннему критику, уйдет из терапии.

6. Клиент смеется над совсем несмешными вещами: своим разводом, увольнением с работы, ужасными отношениями с родителями. Тебе тоже может захотеться посмеяться, но не стоит этого делать. Это может быть его способом дистанцироваться от боли, тяжелых переживаний. Спроси, зачем ему смеяться над тем, что так больно.

7. Клиент смотрит тебе в рот, ловит твой одобрительный взгляд. Боится сказать лишнее слово, ждет твоего разрешения. Все время спрашивает, как правильно поступить. Ты скатываешься либо в спасателя, который начинает давать советы, либо в тирана, страдающего от ответственности за чужую жизнь. У него была сильная зависимость от контролирующего, жестокого или садистичного родителя, который не дал ему отделиться, не разрешил чувствовать себя, свои желания, свои нужды. Если ты не обратишь на это его внимание, то «выгоришь» в роли спасателя или умрешь, подавляя свое желание добить жертву.

8. Клиент жалуется тебе, как он страдает. Внимательно следит, достаточно ли ты эмпатично реагируешь.

Попутно выдает что-то вроде: «Вы сейчас посмеялись надо мной» или «Я ожидала от вас поддержки, а вы мне ее не оказали». Ты начинаешь чувствовать себя свиньей. Хочешь оправдаться. Ты ощущаешь себя загнанным в угол, даже марионеткой: ты вроде должен поступать, как он говорит, ты же терапевт! Но при этом у тебя ощущение, что тебя используют. Такие переживания могут быть признаком того, что происходит проективная идентификация. Тебе назначают роль, и ты должен ее выполнить. И выбора у тебя нет.
Тебе поможет то, что ты уже знаешь о клиенте. Все это проделывали с ним его родители. Рассказав о своих переживаниях, ты можешь спросить его, так ли он чувствовал себя рядом с матерью (отцом)? Ты можешь напомнить ему какие-то известные тебе факты. Если взаимосвязь установится, вы оба выпутаетесь из этого неприятного сценария.

9. Ты можешь почувствовать себя плохим терапевтом, ничего не умеющим, делающим неверные выводы, не справляющимся. Можешь почувствовать стыд, когда клиент укажет тебе на какое-нибудь несовершенство. Именно так обращались с ним его родители, и это его боль. Спросив его об этой боли, вы можете горевать вместе. Постепенно и ты расскажешь, как неприятно быть ничтожным, если тебя оценивают.
Если клиент искренне выражает свои чувства, не через пень-колоду, а прямо, ты будешь ощущать совсем иное. Ты почувствуешь то, что происходит в открытом человеческом контакте: сопереживание, тепло и признательность за доверие.

Уязвимость

Уязвимость похожа на ахиллесову пяту. Помните этот миф? Мать Ахилла Фетида переживала за сына и хотела, чтобы он был неуязвим. Для этого она окунала его в воду священной реки Стикс. И почти достигла своей цели, но вот пятка, за которую она его держала, так и осталась незащищенной. Впоследствии именно в пятку его ранили в военной кампании под Троей. От смертельной раны он скончался. Обожаю греческие мифы, насколько они архетипичны.

Каждый человек уязвим в чем-то или в определенных обстоятельствах. Ребенок уязвим в наибольшей степени. Родители и воспитатели обладают преимуществом жизненного опыта: они больше знают, больше умеют, лучше ориентируются, лучше подавляют свои чувства. Ребенок уязвим по определению. И очень многое зависит от того, как взрослые обойдутся с его уязвимостью. Могут обойтись великодушно, а могут – жестоко.

Что выберут воспитатели? Подсказать выход или посмеяться над неловкостью? Поддержать или покритиковать? Успокоить или пристыдить?

Жестокое обращение формирует ненависть, страх, стыд за собственную уязвимость и приводит к последующим стратегиям скрывать ее, чтобы не получить рану в свою незащищенную пятку.

У взрослых людей уязвимыми могут оставаться те же зоны, с которыми в свое время жестоко обошлись, но не только. Если один человек обладает преимуществом над другим в объеме знаний, в силе, или даже в эмоциональном состоянии (например, один человек испытывает горе и подавлен, а другой в этот момент не переживает горя), он получает символическую власть над тем, кто уязвим. И если он этой властью пользуется для того, чтобы утвердить свое преимущество (покритиковать, посмеяться, поучить и т. п.), то наносит удар по уязвимости того, кто слабее в этот момент. Наносит удар в «пяту».

Единственными человечными способами обращения с уязвимостью являются великодушие, бережность. Когда тот, кто обладает такой властью, не пользуется ею для утверждения своего преимущества, а протягивает руку тому, кто на данный момент более уязвим.

Легче всего понять, стоит ли иметь дело с тем или иным человеком, – это посмотреть, каково его отношение к инаковости, непохожести на него, к отличным от его мнениям. Если при встрече с инаковостью он ненавидит ее, хочет уничтожить, выселить за 101-й километр, убрать из жизни, активно осуждает, то в перспективе вы тоже рано или поздно попадете в категорию того, что он не сможет принять. В этом случае лучше уносить ноги, потому что объяснить ничего не удастся, а вот нанести ущерб вашему ощущению достойного человека он может в считанные минуты.