Цитаты из книги Ложа чернокнижников

— Как ты думаешь, в чем назначение дневника? — спросил наконец Фелтон.

— Не знаю. Я никогда не понимал, зачем люди ведут дневники, и сам не стал бы, если бы мне не повелел Магистр.

— Ну давай, подумай хорошенько. Зачем может быть нужен дневник?

— Я правда не знаю, но думаю, что он сможет стать свидетельством моего духовного прогресса в движении по Пути — разумеется, если допустить, что прогресс вообще есть — и отчетом обо всех странных волшебных вещах, которые могут со мной произойти. Но уж точно, главное в нем — то, что я говорю, а не то, какими словами.

Фелтону мой ответ не понравился.

— Ладно, хватит скулить, Питер. Веди дневник, и ты увидишь, что ты меняешься от одного того, что ведешь дневник, оттого что подбираешь слова для своих поступков, и, может быть, рано или поздно ты обнаружишь, что в этом участвуют и другие существа. Как заметил Кроули: «Магия — это болезнь языка». Здесь, в Ложе, мы все ведем дневники. Посвященные обязаны вести записки, и не только о волшебных деяниях, но и об обстоятельствах, в которых они произошли. Ведение дневника является, или должно являться, тренировкой памяти, а память — самое могущественное оружие посвященного, ибо мы производим магические действия при помощи слов, а эти слова приходится запоминать. Но не думай, что дневник это всего лишь письменный отчет о событиях: когда ты вступишь в страну теней, будут времена, когда дневник станет твоим единственным спутником. Будут времена, когда твой дневник покажется тебе твоим братом-бесом.

В городе звезд не видно. Но когда мы шли по Ламбет-уок, я вспомнил, как, работая в библиотеке Ложи, заглянул в путевые заметки Саймона Формена, астролога семнадцатого века. Он там пишет, что обычно ездил через Ламбетскую трясину, тогда это было любимое место, чтобы кого-нибудь зарезать или утопить. Лондон — тут уж ничего не скажешь — это настоящая Шамбала Запада, город чародеев и кудесников — таких, как Саймон Формен, Джон Ди, Роберт Фладд, Френсис Баррет, Алистер Кроули, — место, где спасения нет.

Я шагал по лужайке и мысленно продолжал спор о хиппи — выдумывал все новые сокрушительные аргументы в свою пользу. Люди вроде Джулиана говорят так, будто это хиппи правят страной и все, что в ней происходит, — происходит на Карнаби-стрит или на Кингз-роуд. Но Англией, в которой я живу, правят не длинноволосые юнцы, отдающие распоряжения из Арт-Лабораторий или студий звукозаписи. Этой страной управляют сидящие в больших офисах пожилые или давно взрослые люди. Британией шестидесятых, так же как и Британией пятидесятых и Британией сороковых, управляют директора компаний, генералы, епископы, члены парламента, управляющие банков и ректоры колледжей, и если в Британии шестидесятых что-то не так, то это их, а не моя вина и не вина Битлз. Мне бы хотелось, чтобы на улицах было полно молодых людей в ярких, цветастых рубашках. На самом деле Англия — на удивление старомодная и зажатая страна. Надо проехать бог весть сколько миль, чтобы услышать звуки ситара или купить комикс с доктором Стрейнджем, но зато рекламу крема для бритья, чая и сигарет можно увидеть где угодно. Здесь как будто постоянно моросит дождь. Если революции хиппи суждено свершиться, то пусть это случится поскорее.

Я покупаю пластинки под свое настроение, и они говорят мне, кто я такой в данный момент. Получается, что моя коллекция пластинок, начиная с Конни Фрэнсис, — это архив моего эмоционального развития, склад, где, как в банках с вареньем, хранятся мои прошлые любовные увлечения и депрессии. И к ним постоянно добавляются новые. Двадцать лет спустя я буду слушать «Strawberry Fields», и прошлое нахлынет на меня: и воздушный поцелуй, который Салли подарила Мелчетту, и то, как солнечным днем я стоял на углу Голдхоук-роуд, и работа Ложи — по-прежнему непонятная загадка, которую мне предстоит разгадать.