Круглый каравай стоял в центре стола вместе с княжеской серой солью. Коля тут же принялся за еду, а вот Саша медлил.

– Как великий князь на меня смотрел, батюшка, – сказал он. – Словно знал мои мысли лучше меня самого.

– Они все такие, выжившие князья, – сказал Петр, беря кусок исходящего паром пирога. – У них слишком много братьев, и все рвутся за очередным городом, за богатой добычей. Либо они хорошо разбираются в людях, либо умирают. Опасайся живых, сынок: они опасны.

Никакого вреда ей не будет. Я в этом клянусь. Льдом, снегом и тысячью человеческих жизней.

Русалка заметила священника первой. Ее глаза заблестели.
– Вот едет подходящий для еды!
Вася всмотрелась в дорогу и увидела мужчину с тускло-золотыми волосами в темном одеянии священника.
– Почему?
– Он полон страсти. Желания и страха. Он не знает, чего именно желает, и не признается в своем страхе. Но он их ощущает, так сильно, что задыхается.

– Сон сродни смерти, Вася, – прошептал он у нее над головой. – И оба принадлежат мне.

Даже ради великого князя я не готов лишиться сына.

Мужчина не откупается чужой жизнью. Тем более, жизнью своего собственного ребенка.

— Горькая доля, – в сердцах сказал Петр, – стать отцом сыновей, которые его оставляют. Или человеком без сыновей, которые бы оплакали его уход.

— Матушка умерла, – сказала Ольга мрачно. – Ее место заняла другая. []

— Она никогда не умрет, – решительно возразила Дуня, – потому что жива ты, и ты так же прекрасна, как она.

— Не уходите, – прошептала она.

На его лице мелькнуло какое-то выражение, которого она не смогла разгадать.

— Не уйду, – пообещал он.

- Всю мою жизнь, - заявила она, - мне говорили: "иди туда" или "иди сюда". Мне говорят, как я буду жить, и говорят, как я должна умереть. Мне надо стать служанкой мужчины и ублажающей его кобылой или спрятаться за высокими стенами и отдать свою плоть холодному безмолвному богу. Да я даже в пасть ада пойду, если это будет путь, который я сама выбрала! Я лучше умру завтра в лесу, чем сто лет буду жить той жизнью, которую мне предназначили.

– Я хожу в церковь, батюшка, – ответила она. – Анна Ивановна мне не мать, а ее безумие – не мое дело. Так же как моя душа – не ваше. И мне сдается, что до вашего появления у нас все было хорошо: пусть мы и меньше молились, зато и плакали меньше.

Погода стояла холодная, но Вася об этом не задумывалась. Она родилась в холод и для холода.

Маленькие наследные княжичи частенько исчезали, если их отцы умирали раньше срока.

Наконец, они увидели сам город, большой и запущенный, как красивая женщина с грязными ногами.

– Василиса Петровна, – сказал он, – ваш брат сказал, что вы красивы. Это неправда. – Она замерла, а его улыбка стала еще шире. – Вы великолепны.

Всякий раз, когда ты выбираешь какую-то одну дорогу, тебе приходится жить с памятью о другой и о той жизни, которую ты не выбрала.

– Что ты предлагаешь?
– Надо от упырицы избавиться. – Вася глубоко вздохнула. – Поискать разрытые могилы.
Алеша нахмурился. Вася была бледна, глаза у нее запали.
– Ну что ж, посмотрим, – ответил он чуть насмешливо. – Пойдем, раскопаем кладбище. Право, отец давненько меня не порол.

Наконец, они увидели и сам город: восхитительный и убогий, словно красивая женщина с облепленными грязью босыми ногами. Высокие золотистые колокольни гордо возносились над отчаявшейся беднотой, а убранные золотом иконы наблюдали бесстрастно за князьями и крестьянками, которые подходили поцеловать их застывшие лики и помолиться.