Рассказы

Как многие глухие, он был страстным любителем оперы

Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой... Я скучаю, глядя на него, и уж стараюсь больше не смотреть. Надоедает.

Любовь даёт много наслаждений. Но никогда, никогда она не бывает так остра, тонка и нежна, как тогда, когда ещё не высказана и не разделена.

Агата хорошела и здоровела, но я радостно шёл к гибели. Я стал похож на скелет своею измождённостью, ноги мои дрожали на ходу, я потерял аппетит, память мне изменила до такой степени, что я забыл не только свою науку и своих учителей и товарищей, но стал забывать порою имена моих отца и матери. Я помнил только любовь, любовь и образ любимой.

Тогда я жил в каком-то блаженном, сладостном аду, обвязанный невидимыми тонкими стальными нитями. Оба мы, радостно-безумные, сумасшедшие, ни о чём не думали, кроме нашей любви. Мы узнавали друг друга издалека: по голосу, по походке, по запаху, узнавали - и неудержимо стремились друг к другу, чтобы вновь упиться бешенством разъярённой страсти. Все кусты, амбары, конюшни, погреба и пристройки были кровлями нашей любви.

Ночью ко мне пришла Агата, а под утро я к ней прокрался в антресоли. Так у нас и пошло каждый день, каждый час, всегда. Мы стали друг к другу голодны и никогда не насыщались.

Нет! Об этой ночи словами не расскажешь! Наглый, колдовской месяц, сводник влюблённых, друг мертвецов, покровитель лунатиков, одуряющие запахи ночной фиалки и её безумно жаждущего тела, зелёные и красные огни в её зрачках...

Нет, жизнь всё-таки мудра, и надо подчиняться её законам. И кроме того, жизнь прекрасна. Она - вечное воскресение из мёртвых. Вот мы уйдём с вами, разрушимся, исчезнем, но из нашего ума, вдохновения и таланта вырастут, как из праха, новая Леночка и новый Коля Возницын... Всё связано, всё сцеплено. Я уйду, но я же и останусь.

Когда он её целовал, она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуи и вздыхала как-то особенно трогательно - часто, глубоко и покорно. А у него по щекам бежали, холодя их, слёзы восторга. И когда он, отрываясь от её губ, подымал глаза кверху, то звёзды, осыпавшие липовые ветви, плясали, двоились и расплывались серебряными пятнами, преломляясь сквозь слёзы.

Мы, женщины, можем совсем не любить безмолвного обожателя, но ревнуем его другим...

Внезапно она почувствовала такую глубокую внутреннюю тоску, такое щемящее сознание своего вечного одиночества, что ей захотелось плакать.

Жара понемногу спадала. От воды поднялся лёгкий ветерок. Солнце садилось в пожаре пурпурного пламени и растопленного золота; когда же яркие краски зари потухли, то весь горизонт осветился ровным пыльно-розовым сиянием.

Мысль о самоубийстве совершенно ясно встала в его голове. Но он не ужаснулся этой мысли, ни на мгновение не содрогнулся перед мраком неизвестного.

...многих из нас истязали в сыскных отделениях, в этих настоящих застенках, били смертным боем, били воловьими жилами и гуттаперчевыми палками, чтобы выпытать сознание или заставить предать товарища.

А что если человеческие мысли обладали бы способностью ранить, убивать, лишать людей чести и имущества, то кто из вас, о невинные голуби, не заслужил бы кнута и каторги?

Каждый из нас понимает… истинную суть погромов. Каждый раз, после крупной подлости или постыдной неудачи, совершив ли казнь мученика в темном крепостном закоулке, передернув ли на народном доверии, кто-то скрытный, неуловимый пугается народного гнева и отводит его русло на головы неповинных евреев. Какой дьявольский ум изобретает эти погромы — эти гигантские кровесосные банки, эти каннибальские утехи для темных, звериных душ?

Всё было изучено друг в друге и все надоело до тошноты: жесты, тон голоса, привычные словечки. Маленькие стеснительные недостатки возбуждали дрожь ненависти, той острой, мелочной, безумной ненависти, которую люди чувствуют друг к другу во время продолжительного и невольного заключения вдвоем и которая так часто бывает в браке.

Ни в ком так сильно не развито, как в нём /о рыбаке греческих кровей Юрии Паратино/, то специально морское рыбачье равнодушие к несправедливым ударам судьбы, которое так высоко ценится этими солеными людьми.

...был неистощим в изобретении новых «номеров», что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самым своим свойствам, почти не двигается вперед, оставаясь и теперь чуть ли не в таком же виде, в каком оно было при римских цезарях.