Бессонница

Ты говоришь, что дом – это место, где меня ждёт любовь? Но для меня дом – это место, где я лягу спать.

Так и будешь всю жизнь бежать. Только от себя не убежишь, сколько мостов ни сожги. Свобода – это не то, к чему ты в итоге приходишь. Свобода – это и есть та дорога, по которой ты идёшь.

Если засыпаешь с чувством, что всё бессмысленно, это не так страшно. А вот если с таким чувством просыпаешься, значит, на тебя веет смертью. И не обязательно физической.

Пусть весь мир выберет за меня мою жизнь. И я всегда смогу обвинить их в том, что они сделали неправильный выбор, а сам его делать не буду, потому что боюсь. Боюсь ответственности и не понимаю, что свобода в том и состоит, чтобы делать свой выбор вопреки всему и принимать его последствия.

И вроде бы всё работает, я живу, говорю, что-то делаю, а внутри – пусто. Оглушительно пусто. И все эти годы я эту пустоту пытался заполнить: книгами, мечтами, высшими баллами на экзаменах, улыбками родителей, завистью сокурсников.

Наверное, так и в жизни: мы иногда остаёмся одни не потому, что нас предали или что-то ещё, а потому что никто не в состоянии дотянуться до той глубины, куда мы провалились. И это очень грустно.

Мы просто были. Были вместе. А вспоминать о прошлом или думать о будущем казалось чем-то диким, да и почти невозможным.

Мне никогда не хватало смелости рассказать вслух о своих переживаниях. Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если б я ещё в школе поверил в себя и в своё право выбирать собственный путь, а главное – сражаться за него. Впрочем, сейчас меня это волнует меньше всего. Это была бы другая жизнь другого человека, а мне нравится быть собой, и я точно знаю, что всё сложилось именно так, как и должно было сложиться.

В такие минуты мне кажется, что я оплакиваю жизнь, которой у меня никогда не будет. Хотя это глупо, ведь мне всего девятнадцать, но я-то понимаю, что при всём желании уже ничего не изменить.

Просто бывают люди, которые родились с улыбкой, и если они не улыбаются, то будто исчезают, перестают существовать.

– Ведь я думал переделать их, а переделали-то меня! По своему образу и подобию.

– А ты такой же? – спросила Эшли.
– В смысле?
– Ну… Тоже горишь, как римская свеча?
– Что?! – я хохотнул.
Потом, посерьёзнев, ответил:
– Нет. На самом деле я боюсь таких людей.
– Боишься?
– Да. Всех этих людей, горящих как римские свечи. У которых баки всегда полны, а газ от малейшего прикосновения выжимается в пол.

Интересны мне одни безумцы.

«Is it worth the aggravation to find yourself a job when there’s nothing worth working for?» («Стоит ли напрягаться и искать себе работу, если нет того, для чего действительно стоило бы работать?»)

Свобода — в движении к тому, что тебя ждёт впереди, а не в бегстве от того, что осталось сзади.

Сформулировать и описать – значит отпустить, а я не хотел отпускать.

Лучше не признаваться вслух в том, что тебя действительно волнует. Люди начинают считать тебя странным, становятся какими-то неспокойными: им хочется над тобой посмеяться или унизить тебя, будто им вдруг делается страшно, что они тоже станут странными, и они пытаются себя защитить. Не то чтобы меня ранили насмешки, нет, я уже привык, тут другое. А может, и ранят, не знаю. Но в любом случае мне жалко этих людей. То, как они пугаются, то, как начинают защищаться…

Я всё равно смотрел на Кассиопею и думал лишь, что она одна-единственная помнит меня настоящего, каким я был ещё до того, как понял, что люди считают меня странным, до того, как начал натягивать на себя все эти одежды притворства и лицемерия, до того, как начал бояться быть самим собой.