Собрание сочинений в 30 томах. Том 28. Бодался телёнок с дубом. Очерки литературной жизни

Посмотрел на эту книгу и на свое отношение к ней с другой стороны.
На отношение к тому, что позади влияет то, что вокруг.
Автора часто упрекают в том, что он "плохой человек". Даже если не брать разбушевавшихся в последнее время декоративных сталинистов, наверно, назвать АИС "хорошим" нельзя. Одно самоубийство женщины из-за "Архипелага" и реакция на него чего стоят. Но сколько "хороших" стали лагерной пылью без всякого ущерба для тоталитарного дуба. А многие "хорошие" и потом НИЧЕГО не сделали. Не выкорчевали страшное.
Исаич сделал что мог и как мог. И - бог ему судья.

Эта книга о том периоде жизни писателя, когда он был в СССР в "жестокой опале". И атмосфера этого противостояния великого писателя, закаленного ГУЛАГом человека - и мощнейшего аппарата подавления передана совершенно блестяще.
Читал довольно давно - но фрагменты запечатлелись в памяти. И они яркие, сильные.
О том, как Солженицын не сломался. Давление на него, на всю его семью не заставило его сдаться.
Он продолжал создавать свои книги. А ведь это - один из немногих литературно-исторических источников, по которым мы узнаем ГУЛАГ.
ГУЛАГ... Явление огромное в жизни нашей страны 20-века. По оценке Солженицына, через него прошло около 40 млн человек. Это с 20-х по 50-е годы. (Эту оценку автор приводит в "Архипелаге"). Точной цифры нет и не может быть, что Солженицын неоднократно подчеркивает.
Так вот, писатель продолжал собирать по крупицам свой материал. И делал этот в условиях жесточайшего прессинга.
Об этом и повествует "Бодался теленок с дубом". Кстати, название - с юмором, который всегда свойственен Солженицыну.
К сожалению, эта книга автора оказалась немного в тени его других великих произведений. А это неправильно.
Ее следует прочитать.

Очерки литературной жизни. «Бодался телёнок с дубом»

Наверное, филологу стыдно признаваться в том, что он никогда не читал мемуаров. Но вот мне почему-то не стыдно. Я долго шла к подобной литературе, много училась, чтобы наслаждаться такими книгами.… И, наконец, это случилось. Представляю на ваш суд свои отрывочные впечатления.

Написанные в 70-х годах, сейчас очерки представляют просто исключительную ценность. Нам, живущим в век гласности, невдомёк, какие преграды воздвигал режим перед опальными писателями. Перепрятывание рукописей, сам- и тамиздат, вечное ожидание обысков, невозможность показать свое творчество широкому кругу читателей. Меня иногда это просто шокировало, иногда в это почти и не верилось, иногда было похоже на какой-то лихо закрученный детективный сюжет. Но не отпускало, ни на минуту не отпускало.

Печальна судьба произведений Солженицына. «Один день Ивана Денисовича», выпущенный в период оттепели, с трудом пропущенный цензурой «Матренин двор», зарезанный на корню тираж «Ракового корпуса», изъятый ГБ «Пир победителей», которым буквально шантажировали, вынуждая отказаться от членства в Союзе писателей. Об этом написано просто, со всеми подробностями и именами, с цитатами из писем и стенограмм. Предельно хлёстко по отношению к правительству и режиму. Иногда – запредельно.

Не балует добрым словом Солженицын и окружающих его людей. Писатели, редакторы, даже бывшая жена награждаются меткими эпитетами. Автор тонко подмечает людские слабости и демонстрирует нам их «без купюр». Твардовский, с которым у Солженицына были непростые отношения, предстает в образе запутавшегося ребенка с партийным билетом. Его творческий потенциал, его мужицкое искреннее видение мира затаптывается обязанностями главного редактора «Нового мира», о чем Александр Исаевич пишет не без сожаления. Интересен и образ Сахарова, с которым Солженицын познакомился благодаря своим диссидентским выступлениям в западной прессе. Он выглядит каким-то растерянным, сомневающимся, человеком, которого многие и многие использовали в своих корыстных целях, зная, что он не откажет в помощи.

В этой книге много грустного и, как мне кажется, СЛИШКОМ много Солженицына. Даже в воспоминаниях о других людях он пишет о себе. Даже в описаниях природы – Солженицын. Сразу понимаешь, как тяжело приходится жене гения, который верит в исключительность своей земной миссии и ценит свое творчество выше, чем жизнь собственных детей, чем свою жизнь. Это люди из другого теста, с другими целями и задачами, с другим восприятием времени и пространства. Для них – все тлен. Только «рукописи не горят».

Это были какие-то американские горки. То мне книга нравилась, то становилось скучно, то автор уже вызывал раздражение, а потом — опять взлетаешь, и становится интересно. Виртуальная оценка очеркам у меня в голове скакала от шестёрки до восьмёрки. Большой объём книги вынудил читать её почти месяц. Стиль автора был позабыт (раньше я читал и Раковый корпус, и В круге первом, и рассказы, до Архипелага пока не добрался), но постепенно привыкаешь и к авторской орфографии, и к манере изложения, ну и жанр книги не художка. История взаимоотношений с Твардовским, конечно, самое интересное в книге. Здесь хороши оба (и в прямом, и в переносном смысле). Под другим углом посмотрел на историю неудавшейся постановки пьесы в «Современнике». Очень любопытно было посмотреть на Хрущёва, на оттепель — и резкое закручивание гаек с приходом застоя. Раздражала субъективность, я бы даже сказал — активная субъективность автора. Его оценки Твардовского, Хрущёва — Бог с ним, но он довольно жёстко (и, похоже, иногда безосновательно) прошёлся по литераторам, по окружавшим его людям, даже по «невидимкам». Большие сомнения у меня вызывает и его решение раскрыть имена «невидимок». Ещё из любопытного и важного для меня: с новыми глазами я теперь смотрю на всю эту историю с вручением Нобелевки. Поразило отношение А. И. к книгам как к настоящему оружию (например, публикации книг в Тамиздате он называет атаками, часто использует термин «встречный бой»). В процесс чтения, конечно, тыщу раз отвлекаешься: гуглишь фамилии, зачитываешься биографией самого А. И., его первой жены (теперь захотелось достать её биографию), его почти (а может, и не почти) антисемитские взгляды, его отношение к проблеме авторства «Тихого Дона». В конце книги отличные фотографии — получилось настоящее погружение в противоречивую эпоху. В свой вишлист включил «Август Четырнадцатого».

Написанная «по-живому» в течение нескольких лет, книга «Бодался теленок с дубом» совместила в себе точность дневника, хрупкость воспоминаний, остроту памфлета, увлекательность беллетристики и важность исторического документа. Александр Исаевич позволяет познакомиться не только с личным творческим процессом, но и с коллективным противостоянием свободе творческого самовыражения, которая должна была быть строго подчинена регламенту государственной идеологии.

Путь от вхождения в круг советских писателей до изгнания из него и страны размечен строго субъективными, суровыми, безжалостными замечаниями, оценками и пояснениями автора. В этом можно увидеть, с одной стороны, право и задачу художника «дать свою картину, заразить читателей» (С.102), с другой — закономерную реакцию на несправедливость и ложь. Стенографические записи писателя передают следующий эпизод:

• Нельзя ли автору отнестись к людям и жизни подобрей?

Этот отрывок как нельзя лучше демонстрирует непримиримость позиции писателя со всей свойственной ей грубой прямотой, и отторжение этой позиции номенклатурой от литературы и госаппарата. Не стесняется Солженицын ёмких, иногда крайне едких характеристик в отношении отдельных лиц. Так, Марков получил ярлык — «отъевшаяся лиса», Воронков — «челюсть», Сартаков — «мурло, но отчасти комическое», Соболев отличился своей полканистостью, Корнейчук в отдельные моменты становился похожим на разъяренного скорпиона на задних ножках, а Мелентьев обладал лицом подобным холеному, пухлому заднему месту. Поэтому замечание Дементьева не возникло на пустом месте. Но и эти клейма появлялись не только из богатого воображения писателя, а служили отражением неприглядной действительности и традиции. «Родоначальники жанра» испытали на себе свой собственный инструментарий:

Линия перманентного противостояния с союзом писателей, о членах которого Солженицын говорил, что «это — не вполне враги, это — полунаши»(С.194), с органами власти в лице КГБ и партийными деятелями разного уровня, является основной в очерках. Не забывает писатель-диссидент упомянуть о тех немногих помощниках, которые принимали участие в подпольном распространении и публикации его произведений. Их судьбам отведена заключительная (поздняя) часть, написанная, когда их жизням ничего не угрожало.

Текст очерков, как и любой другой, принадлежащий Солженицыну, наполнен «особливой языковатостью», о которую спотыкаешься время от времени. Именно она демонстрирует богатство и вариативность русского языка, богатство и живость мыслей писателя, который не ограничивается заимствованиями и устоявшимся рядом синонимов. Нет-нет да и наткнется глаз на непривычное «выспорить», «наутык», «толпянее», «ежедён», «скогтить», «издатчик» и т.п. О собственных взглядах на грамматику русского языка Солженицын подробно говорил в статье «Некоторые грамматические соображения». Не забывает вскользь об этом упомянуть он и в очерках, отмечая попутно, что «многие авторы статей и даже книг вообще не ведают, что такое русский язык, особенно — русский синтаксис» (С.237).

Помимо основного текста очерков «Бодался теленок с дубом», в книге представлены письма и телеграммы, стенографические записи заседаний союза писателей и другие документы, ставшие уликами перед судом истории. Общественный суд не закончился в момент исключения Солженицына из союза писателей, не закончился он после выдворения его из СССР, не закончился после его смерти. Потому что, по словам Алексея Суркова, выразившего точку зрения автократической власти, «произведения Солженицына для нас опасней Пастернака: Пастернак был человек, оторванный от жизни, а Солженицын — с живым, боевым идейным темпераментом, это — идейный человек» (С.639). Идея борьбы с авторитаризмом — основа творчества писателя. Обесценить ее может, в том числе, уничтожение авторитета носителя этой идеи, поэтому ближайшие десятилетия(?) с фамилией Солженицын то ближе, то дальше будут встречаться ярлыки «лжец», «предатель», «литературный власовец», «фальсификатор» и т.д.

В русской литературе больше нет автора со столь прекрасным, "вкусным" языком как у Александра Солженицына. Его читать, как пить холодную ключевую воду жарким днем. Напиться невозможно. Хочется еще и еще.
В русской литературе нет более самовлюбленного автора, чем Александр Солженицын. Даже Эдуард Лимонов смотрит на себя с большей иронией и самокритикой. Александр Исаевич же видит себя Большим Русским Писателем, Гением. У него есть Миссия. (все, разумеется, с больших букв). Потому читать мемуары Александра Исаевича, если ты не считаешь Солженицына гением и едва ли не Мессией (не важно уж лагерным или просто голосом всего русского народа) то читать "теленка" несколько неуютно.
"Теленок" повествует о видимо самом любопытном моменте биографии Солженицына от публикации "Ивана Денисовича" и до высылки автора из страны. Противостояние с Союзом, борьба за свои тексты, сотрудничество с Твардовским и Сахаровым, Нобель.
Это безумно интересно. И язык. Но ни капли самоиронии

О НЕНАВИСТИ И ОСЛЕПЛЕНИИ
В каждом отдельном случае есть много резонов, чтобы возненавидеть нечто всей душой. Так А.И.Солженицын ненавидел коммунизм и сражался с ним с исступлением берсеркера. В этой борьбе проявилось также уверенность пророка, наподобие Исайи и Аввакума. Все это помогло «теленку забодать дуб», и пророчество о гибели ненавистного общественного стоя свершилось.
Победа? Да, пиррова. Неистовство «Исаича» было использовано нашими геополитическими противниками. И – что теперь? В ближайшем будущем шансов подняться для нашей страны не просматривается. Как говорится, метили в коммунизм – попали в Россию. Конечно, СССР – это изувеченная, оккупированная, но все же еще отчасти историческая Россия. Миллионы людей искренне считали «эту страну» своей настоящей Родиной. Под конец существования Союза власти даже, на свой манер, стали заботиться о народе. И производственные комплексы, и средненький жизненный уровень – это все же достижения. Особенно на фоне предыдущего «военного лагеря». Россия постепенно переваривало коммунизм и «русское поле» начинало местами колоситься. Но медленного национального восстановления не произошло. Опять страна и народ были ввергнуты в смуту. И искренняя энергия ненависти знаменитых антисоветчиков (в том числе и патриота Солженицына) была использована для разрушения.
Надо владеть ненавистью и не давать ей управлять собой. Тот, кто поддался в схватке сильным чувствам, уже проиграл.