Homo Deus: Breve historia del mañana

Поэтому люди, сомневающиеся в том, что их душа или сущность продолжит существовать после смерти, пытаются оставить после себя что-то более осязаемое. Это «осязаемое» может принимать одну из двух форм: культурную или биоло-гическую. Я могу оставить после себя, скажем, стихи или не-которые из моих ценных генов. Моя жизнь обладает смыслом, потому что через сто лет люди будут читать мои стихи или потому что на земле будут жить мои дети и внуки. В чем смысл их жизни? Ну, это уже их проблема, а не моя. Поиск смысла жизни напоминает игру с ручной гранатой с выдернутой че-кой. Как только вы передали ее другому, вы в безопасности.

Попробуйте назвать самое значительное открытие, изобретение или идеологическое творение XX века. Это очень непросто, потому что список кандидатов, включающий научные открытия (в числе которых антибиотики), технические изобретения (в числе которых компьютеры) и теории (в числе которых феминизм), бесконечен. А теперь попробуйте назвать самое значительное открытие, изобретение или теорию XX века, за которым стояла бы традиционная религия вроде ислама или христианства. Это еще более трудно, но по другой причине: выбирать практически не из чего. Какое изобретение священников, раввинов и муфтиев могло бы быть упомянуто в одном ряду с антибиотиками, компьютерами и феминизмом? Поразмышляйте над всем этим и ответьте, где, по-вашему, начнутся большие перемены XXI века: в Исламском государстве или в Google?

Да, Исламское государство знает, как разместить жуткие ролики в Yo u Tu b e, но если не принимать во внимание индустрию пыток, то какие изобретения пришли в последнее время из Сирии, Афганистана или Ирака?

По ходу датаизм переворачивает традиционную пирамиду обучения. До недавних пор на данные смотрели лишь как на первое звено в длинной цепочке интеллектуальной деятельности. Человеку надо было превращать данные в информацию, информацию в знания, а знания в мудрость. Но дата-исты считают, что люди больше не в состоянии справляться с огромными потоками данных, поэтому не могут превращать данные в информацию и уж тем более в знания или мудрость. Поэтому обработка данных должна быть доверена электронным алгоритмам, намного более мощным, чем человеческий мозг. На практике это означает, что датаисты скептически относятся к человеческим знаниям и мудрости и предпочитают полагаться на Большие данные и компьютерные алгоритмы.
Датаизм крепко-накрепко укоренен в породивших его дисциплинах: информатике и биологии. Причем более важной из двух является биология. Именно принятие датаизма биологией превратило частное открытие в компьютерных науках в сокрушительный катаклизм, способный полностью изменить саму природу жизни. Вы можете не соглашаться с идеей, что организмы являются алгоритмами и что жирафы, помидоры и люди – это способы обработки данных, просто разные. Но вам следует знать, что такова современная научная догма и сейчас она меняет наш мир до неузнаваемости.

Так же как спектры световой и звуковой, спектр ментальных состояний намного шире того, что воспринимает средний человек. Мы способны различать свет только в диапазоне длин волн между 400 и 700 нанометрами. Над этой маленькой территорией человеческого зрения простирается невидимое, но обширное царство инфракрасного излучения, микроволн и радиоволн, а под ней лежат мрачные владения ультрафиолета, рентгеновских и гамма-лучей. Точно так же и спектр возможных ментальных состояний может быть бесконечным, но наука изучила лишь два его крошечных сегмента: область субнормального и WEIRD [Странный (англ.). WEIRD также является акронимом из слов «Western, Educated, Industrialized, Rich and Democratic» – западные, образованные, промышленные, богатые и демократические].

Либерализм обожествляет комментирующее «я» и дает ему право голосовать на избирательных участках, в супермаркетах и на брачном рынке. Веками это себя оправдывало, так как даже при вере комментирующего «я» во всякого рода вымыслы и фантазии никакая альтернативная система не знала меня лучше. Но, когда появится система, действительно знающая меня лучше, будет чистейшим безрассудством оставить право решения за комментирующим «я».
Либеральные обычаи типа демократических выборов уйдут в прошлое, так как и наши политические взгляды Google сможет отстаивать лучше, чем мы сами.

Google безошибочно подскажет, какой посмотреть фильм, куда отправиться в отпуск, что изучать в колледже, какое предложение работы принять и даже с кем закрутить роман и вступить в брак. «Послушай, Google, – скажет молодая девушка, – за мной ухаживают Джон и Пол. Я люблю обоих, но по-разному, и мне так трудно определиться. Учитывая все, что ты знаешь, каким бы был твой совет?»
И Google ответит:
«Я знаю тебя с момента твоего рождения. Я читал все твои имейлы, записывал все твои телефонные разговоры и знаю твои любимые фильмы, твою ДНК и полную биометрическую историю твоего сердца. У меня есть подробная информация о каждом твоем свидании, и, если хочешь, я могу показать тебе посекундную диаграмму твоего сердцебиения, артериального давления и уровня сахара во время встреч с Джоном или Полом. При необходимости могу даже выдать точную математическую оценку каждой из твоих интимных встреч с каждым из них. И конечно же, Пола и Джона я знаю так же хорошо, как тебя. Полагаясь на все эти данные, на мои совершенные алгоритмы и на статистический анализ сотен миллионов проверенных десятилетиями отношений, я советую тебе выбрать Джона – с 87-процентной вероятностью он составит тебе лучшую партию.
Более того, я знаю тебя настолько хорошо, что знаю и то, что тебе не нравится мой ответ. Пол красивее Джона, а поскольку ты придаешь преувеличенное значение внешности, то в глубине души тебе хотелось, чтобы я посоветовал Пола. Внешняя привлекательность, конечно, много значит, но все же меньше, чем ты думаешь. В настройках твоих биохимических алгоритмов – сформировавшихся десятки тысяч лет назад в африканской саванне – доля внешней привлекательности в общей оценке потенциальных партнеров составляет 35 процентов. Мои алгоритмы, основанные на новейших исследованиях и огромной базе статистических данных, говорят, что внешность всего на 14 процентов определяет долгосрочный успех романтических отношений. Поэтому, даже приняв в расчет красоту Пола, я все же утверждаю, что тебе будет лучше с Джоном».
В обмен на такое преданное наставничество мы должны будем отказаться от идеи, что люди – личности и у каждого человека есть свободная воля, которая решает, что хорошо, что плохо и в чем состоит смысл жизни. И тогда люди перестанут быть автономными сущностями, которые руководствуются мифами, сочиняемыми нашим комментирующим «я». Мы превратимся в неотъемлемые части гигантской глобальной сети.

Представители движения Quantifed Self [расчитанное «я»] утверждают, что наша сущность, наше «я» – не что иное, как математические модели. Эти модели настолько сложные, что человеческому уму их не постичь никогда. Поэтому, если вы действительно хотите познать самого себя, не тратьте время на философию, медитацию и психоанализ, а методично собирайте свои биометрические данные. Пусть алгоритмы их анализируют и разъясняют вам, кто вы и что вам следует делать. Лозунг движения – «Самопознание через числа».

Однако не исключено, что технологии XXI века позволят внешним алгоритмам «взломать человеческую сущность» и узнать меня лучше, чем знаю себя я сам. Как только это случится, вера в индивидуализм рухнет и полномочия перейдут от отдельных личностей к сетевым алгоритмам. Люди больше не будут автономными единицами, устраивающими свою жизнь в соответствии со своими желаниями, а привыкнут воспринимать себя как совокупность биохимических механизмов, которые находятся под постоянным наблюдением и контролем сети алгоритмов. Для того чтобы это произошло, не нужен алгоритм, который знает меня в совершенстве и никогда не ошибается; ему достаточно знать меня лучше, чем знаю себя я сам, и ошибаться реже, чем ошибаюсь я. Тогда у меня будет резон доверять этому алгоритму все больше моих решений – как мелких повседневных, так и жизненно важных.

Либеральная вера в индивидуализм зиждется на трех важных допущениях, которые мы обсуждали ранее:

• Я индивидуум – то есть обладаю единой сущностью, которая неделима на части или подсистемы. Да, это внутреннее ядро окутано множеством оболочек. Но если я поднапрягусь и сорву эту кожуру, то различу звучащий из глубины меня отчетливый и единственный голос, который и есть мое подлинное «я».
• Мое подлинное «я» абсолютно свободно.
• Из первых двух допущений следует, что я знаю о себе то, чего не может обнаружить никто другой. Так как только у меня есть доступ в мое внутреннее глубинное пространство свободы, то лишь я один способен слышать нашептывания моего подлинного «я». Вот почему либерализм предоставляет человеку столько власти. Я никого не могу облечь правом делать выбор за меня, потому что никто другой не может знать, каков я на самом деле, что я чувствую и чего хочу. Именно поэтому избирателю виднее, потребитель всегда прав, а красота в глазах смотрящего.

• Организмы суть алгоритмы, и человек не индивидуум, он дивидуум. Иначе говоря, человек – это собрание разных алгоритмов, у него нет единого внутреннего голоса, или единого «я».
• Алгоритмы человека не свободны. Они сформированы либо генами, либо средой, их решения либо детерминированы, либо случайны – но в любом случае не свободны.
• Из этого следует, что теоретически внешний алгоритм вполне способен познать меня лучше, чем я сам когда-либо познаю себя. Алгоритм, который мониторил бы каждую из систем, образующих мое тело и мозг, мог бы точно знать, кто я такой, как себя чувствую и чего хочу. Будучи создан, такой алгоритм заменит избирателя, потребителя и зрителя. Тогда алгоритму будет виднее, алгоритм будет всегда прав и красота будет в алгоритмических расчетах.

В чем же тогда смысл жизни? Как считает либерализм, нам не следует ждать, что какая-то сторонняя сущность снабдит нас готовыми смыслами. Скорее каждый отдельно взятый потребитель, избиратель и зритель должен использовать свою свободную волю для создания смысла не только для своей жизни, но и для всей Вселенной.
Науки о жизни, однако, подрывают основы либерализма, утверждая, что свободная личность – всего лишь фикция, плод взаимодействия комплекса биохимических алгоритмов. Миг за мигом биохимические механизмы мозга создают вспышки впечатлений, которые тут же исчезают. Вспышки возникают и исчезают, возникают и исчезают в быстрой последовательности. Эти мимолетные впечатления не имеют ничего общего с какой-либо устойчивой сущностью. Комментирующее «я» пытается упорядочить этот хаос, складывая бесконечную историю, в которой каждому переживанию отведено свое место и придан более или менее постоянный смысл. Но какой бы убедительной и привлекательной ни была эта история, она все равно является выдумкой.

Эта книга началась с предсказания, что в XXI веке люди постараются обрести бессмертие, счастье и божественность. Это предсказание не отличается особой оригинальностью или дальновидностью. Оно лишь отражает традиционные идеалы либерального гуманизма. Поскольку гуманизм давно возвел жизнь, эмоции и желания человека в ранг священных ценностей, совершенно естественно, что гуманистическая цивилизация захочет одарить людей максимальным долголетием, максимальным благоденствием и максимальным могуществом. Но третья, заключительная часть книги покажет, что попытка реализовать эту гуманистическую мечту подорвет ее собственные основы, высвободив новые, постгуманистические технологии. Гуманистическая вера в чувства позволила нам вкушать плоды Современного Ковенанта, ничем не расплачиваясь. Нам не нужны никакие боги – они ограничивают нашу свободу действий и навязывают смыслы. Нас всеми необходимыми смыслами снабжает свободный выбор потребителей и избирателей. Что же произойдет, когда мы поймем, что потребители и избиратели никогда не свободны в выборе, и когда появится технология, с помощью которой можно будет рассчитать, скорректировать или перехитрить их чувства? Если вся вселенная держится на человеческом опыте переживаний, что будет, когда этот опыт, эти переживания станут еще одним продуктом с заранее заданными свойствами, не отличающимся по сути от любого другого в современном супермаркете?

Сегодня принято относить национализм к антилиберальным силам, но по крайней мере в XIX веке национализм был тесно связан с либерализмом. Либералы воспевают уникальные переживания отдельной личности. У каждой личности имеются свои особенные чувства, вкусы и влечения, которые он или она вправе свободно проявлять и испытывать, коль скоро эти чувства, вкусы и причуды не задевают кого-то еще. Подобным же образом националисты XIX века, такие как Джузеппе Мадзини, воспевали уникальность отдельных наций. Они делали упор на то, что люди многое переживают сообща. Вы не можете сами с собой танцевать польку и не можете в одиночку изобрести и сохранять немецкий язык. Используя слово, танец и кухню, каждая нация приучает своих представителей к специфическим переживаниям и воспитывает в них присущую только ей чуткость, чувствительность.

Из веры в наивысшую ценность экономического роста капитализм выводит свою первую заповедь: ты обязан вкладывать свою прибыль в увеличение роста. На протяжении истории почти все монархи и церковные бонзы растрачивали свои доходы на великолепные дворцы, пышные карнавалы и ненужные войны. Или же наполняли золотыми монетами железные сундуки, которые запечатывали и хранили в подземельях. Сегодня истинные капиталисты тратят свою прибыль на расширение производства, увеличение штата или разработку новых видов продукции.
<…>
Эти же мысли навязываются даже детям и подросткам – посредством вездесущих капиталистических игр. Досовре-менные игры вроде шахмат подразумевали застойную экономику. Вы начинаете игру с шестнадцатью фигурами и никогда не заканчиваете ее с прибавлением. Иногда пешка может превратиться в ферзя, но нельзя добавлять новые пешки или апгрейдить коня в танк. Игроки в шахматы не думают о вложениях. Многие из современных настольных и компьютерных игр, напротив, построены на инвестировании и росте.

То есть экономический прогресс стал точкой пересечения, местом встречи почти всех современных религий, идеологий и движений. Советский Союз с его сверхамбициозными пятилетними планами был не меньше одержим экономическим ростом, чем американские бароны-разбойники. Подобно христианам и мусульманам, которые верят в рай и не сходятся лишь в том, как туда попасть, капиталисты и коммунисты времен холодной войны одинаково верили в возможность построения рая на земле путем экономического прогресса и ожесточенно спорили только из-за способа.

Другой способ списать со счетов разум и сознание – отрицать не их существование, а их значимость. Некоторые ученые – в том числе Дэниел Деннет и Станислас Деан – утверждают, что на все сколько-нибудь значимые вопросы можно ответить, исследуя мозговую активность без всякой ее связи с субъективными переживаниями. Таким образом, ученые могут спокойно убрать «разум», «сознание» и «субъективные переживания» из своего словаря и из своих статей. Но как станет ясно из следующих глав, все величественное здание современной политики и этики построено на субъективных переживаниях и редкую морально-этическую дилемму можно разрешить, основываясь исключительно на мозговой активности. Почему, например, недопустимы пытки и изнасилование? С чисто неврологической точки зрения, когда человека пытают или насилуют, в его мозге происходят определенные биохимические реакции и от одного пучка нейронов к другому передаются всевозможные электрические импульсы. Что в этом может быть дурного? Большинство современных людей питают отвращение к пыткам и изнасилованиям из-за причиняемых жертвам страданий. Если какой-нибудь профессор считает, что субъективные переживания не важны, пусть попробует объяснить, почему пытки и изнасилование неприемлемы, не касаясь субъективных ощущений.
В конечном счете многие ученые признают, что сознание реально и может иметь огромную моральную и политическую ценность, однако утверждают, что оно не выполняет никакой биологической функции. Сознание – это биологически бесполезный побочный продукт некоторых мозговых процессов. Двигатели самолета ревут громко, но не рев поднимает его в небо. Людям не нужен углекислый газ, но каждый их выдох увеличивает его содержание в воздухе. Так же и сознание может быть своего рода ментальным выхлопом от работы сложных нейронных сетей. Оно ничего не делает.