Аутсайдери

Проснулся я поздно ночью. Джонни сидел, привалившись к стене, а я спал у него на плече.
– Джонни? – зевнул я. – Не спишь?
Я согрелся, меня клонило в сон.
– Нет, – тихо ответил он.
– Мы же больше не будем плакать, правда?
– Ага. Мы все уже выплакали. Свыклись с мыслью. Теперь нам будет получше.
– Так я и думал, – сонно сказал я.
И тут впервые с тех самых пор, как мы с Далли уселись за двумя девчонками в «Ночном сеансе», я расслабился. Теперь нам все по плечу.

Но я правда не понимал, с чего бы вобам париться – у них отличные оценки, отличные машины, отличные девчонки, рубашки в клетку, «мустанги» и «корвейры» – блин, думал я, мне бы их проблемы.

У него голубые, пронзительно ледяные глаза, в которых застыла ненависть ко всему миру.

Все равно, когда тебя родители любят, это совсем другое, – просто ответил Джонни. – Совсем другое.

Ходити в кіно з кимось якось незручно - усе одно що читати, коли у твою книжку зазирають через плече.

Но я врал, и сам знал, что вру. Я себе все время вру. И сам себе никогда не верю.
(Понибой)

Они его избаловали. То есть я о чем, таким сыном все родители бы гордились – симпатичный, умный и все такое, – но они ему во всем потакали. Он только и ждал, когда же ему кто-нибудь скажет: «Нет», а они все не говорили. А ему только это было нужно. Чтобы кто-нибудь сказал ему – «Нет». Чтобы кто-нибудь установил правила, обозначил границы, дал ему то что-то весомое, от чего можно оттолкнуться.

— Мышиная возня, вот что это такое, – сказала она. – Мы вечно куда-то бежим, бежим, бежим, а куда – даже и не спрашиваем. Ты вот знаешь, каково это – иметь больше, чем хочется? Когда тебе больше и хотеть нечего, и тогда ты думаешь, как бы сделать так, чтоб захотеть чего-то еще? Мы как будто все время ищем, чему бы порадоваться, и не находим. Может, если перестанем строить из себя таких опытных, то найдем.

У вас, грязеров, ценности совсем другие. Вы гораздо эмоциональнее нас. Мы более искушенные – такие опытные, что нас уже ничего и не трогает. Для нас нет ничего настоящего. Знаешь, я, бывает, болтаю с подружкой и вдруг осекаюсь, и понимаю, что и половины правды не говорю. И вовсе я не думаю, что пивная вечеринка на берегу реки – это так уж суперклево, но расхваливаю ее подружке, только чтобы не молчать. –

Когда вдвоем с кем-нибудь кино смотришь, как-то неловко становится, вроде как кто-то у тебя через плечо книжку читает.

Шістнадцять років життя на вулиці багато чого можуть навчити. Але поганого, а не того, що ти хочеш знати. Шістнадцять років на вулиці багато чого можуть показати. Але поганого, а не того, що ти хочеш бачити.

В кои-то веки Далли не предъявили никаких обвинений, и я знал, как он взбесится, потому что в газете расписали, какой он герой, потому что спас Джонни, и ни словом не обмолвились о том, какое у полиции на него уже досье собрано, а Далли этим типа гордился. Попадись ему репортеры, он бы их прикончил.

— Мы с миссис О’Брайент считаем, что вы к нам прямиком с небес спустились. Или это у вас просто профессия такая – герои?
С небес? Да он Далласа-то видел вообще?
— Нет, мы грязеры, – сказал я.
Я так встревожился и испугался, что не оценил его попыток меня развеселить.
— Вы кто?
— Грязеры. Ну, знаете, типа как хулиганы, малолетние преступники. Джонни разыскивают за убийство, а на Далли у полицейских уже километровое досье.

Я ждал, что Дэрри будет меня во всем понимать, а сам даже не пытался понять его.

Подите прочь, белая шваль.

А ведь он нам с Джонни только вчера это говорил. Но вчера было так давно. Целую жизнь тому назад.

В куртке был один Смешинка, у него по карманам были банки с пивом рассованы. Он всегда перед схлестом напивается. Вообще, если так подумать, он перед чем угодно напивается.

«Грязеры» тут ни при чем. Мой приятель, вон там, он бы не полез, например. А ты, может быть, и полез бы, а твой друг – нет. Это все от человека зависит.