Сотников. Обелиск. Дожить до рассвета

…самое богатое представление никогда не отвечает действительности. В действительности все иначе – хуже или лучше, но именно иначе.

Вообще война беспощадна ко всякому, но первым на фронте погибает трус, — именно тот, кто больше всех дорожит своей жизнью. Впрочем, достаточно гибнет и храбрых.

ибо только в его власти было уйти из этого мира по совести, со свойственным человеку достоинством. Это была его последняя милость, святая роскошь, которую как награду даровала ему жизнь.

Если рос, бывало, смышленый парнишка, хорошо учился, что о нем говорили взрослые? Вырастет — учителем будет. И это было высшей похвалой.

Ведь случается так, что все работают вместе, по одним правилам, кажется, и по уму все равны. А когда жизнь разбросает в разные стороны, разведет по своим стежкам-дорожкам и кто-то вдруг неожиданно выдвинется, мы удивляемся: смотри-ка, а был ведь как и все. Кажется, и не умнее других. А как выскочил!

И он делал из них не отличников учебы, не послушных зубрил, а прежде всего людей. Сказать такое, конечно, легко, труднее это понять, а еще труднее - добиться. Такое в программах и методиках не очень-то разработано, часы на это не
предусмотрено. И Мороз сказал, что достичь этого можно только личным примером в процессе взаимоотношений учителя с учениками.

"...Главное, чтобы ребята теперь поняли, что они люди, не быдло, не какие-то там вахлаки, какими паны привыкли считать их отцов, а самые полноправные граждане. Как все. И они, и их учителя, и их родители, и все руководители в районе - все равные в своей стране, ни перед кем не надо унижаться, надо только учиться, постигать то самое главное, что приобщает
людей к вершинам национальной и общечеловеческой культуры".

Виноват тот, кто делает что-то по своей воле или ради выгоды.

Так уж заведено. За все хорошее надо платить. И подчас дорогой ценой.

А молодежь и есть молодежь. Она, брат, как малышня на дифтерит, заразительна на всякие малопонятные штучки.

Как и тысячи лет назад, человека снедает в первую очередь забота о самом себе, и самый благородный порыв к добру и справедливости порой кажется со стороны по меньшей мере чудачеством, если не совершенно дремучей глупостью.

Идя вместе, они уже оказались по разные стороны черты, разделявшей людей на друзей и врагов.

Разумеется, чтобы выжить, надобно было победить, но победить можно было, лишь выжив, — в такое чёртово колесо ввергла людей война.

— Садись, Пивоварчик, отдохнём. Тебя как звать?
— Пётр.
— Петька значит. А меня Игорь.

— Нет, старшина. Поведёте остальных. Со мной пойдёт... Пивоваров.
— Так, Пивоваров?
— Ну.
— Ну и лады.

— Так, Пивоварчик, за мной!
— Я?

— А почему вы думаете, что Дюбин хуже вас?
— А вот я здесь, а его нема.
Действительно, логика рассуждений была почти убийственной, возразить ему было трудно.

— Ну как, Пивоварчик, вздремнул?
— Да так, кимарнул немного.
— Что ж ты сдал было, а?
— Притомился, товарищ лейтенант.
— А я-то думал, ты крепачок. А ты во какой...
— Подбился я.