Flaubert's Parrot

For the religious, death destroys the body and liberates the spirit; for the artist, death destroys the personality and liberates the work. That’s the theory, anyway. Of course, it frequently goes wrong. Look what happened to Flaubert: a century after his death Sartre, like some brawny, desperate lifeguard, spent ten years beating on his chest and blowing into his mouth; ten years trying to yank him back to consciousness, just so that he could sit him up on the sands and tell him exactly what he thought of him.

Воображение не рождается ежегодно, как плод на постоянно плодоносящем дереве. Писатель должен собрать материал, иногда его набирается в избытке, иногда немного, а то и совсем его нет. В годы изобилия всегда можно найти что-то в темном и прохладном уголке чердака — старый деревянный потрескавшийся ящик, в котором писатель время от времени нервно роется, — да, да, дорогие, пока внизу он прилежно трудится, наверху, на чердаке что-то уже сморщилось и усохло, появились опасные бурые пятна, непредвиденные впадины и нежданный росток чего-то, занесенного вместе со снегом. Что может сделать автор с находкой?

Для некоторых Жизнь питательна и густа, приготовлена по старому крестьянскому рецепту из одних лишь натуральных продуктов, а Искусство — бледная коммерческая подделка, состоящая в основном из искусственных красителей и добавок. Для других Искусство более истинно — оно живое, яркое и эмоционально насыщенное, а Жизнь — хуже самого плохого романа: она лишена сюжета, населена плутами и занудами, неостроумна, переполнена неприятными ситуациями и к тому же ведет к болезненно предсказуемой развязке. Приверженцы последнего мнения любят цитировать Логана Пирсолла Смита: «Говорят, что самое важное — жизнь, но я предпочитаю чтение».