Большие надежды. Лавка древностей

Есть струны в сердце человека – неожиданные, странные, которые вынуждает зазвучать иной раз чистая случайность; струны, которые долго молчат, не отзываясь на призывы самые горячие, самые пылкие, и вдруг дрогнут от непреднамеренного легкого прикосновения. В умах самых косных или по-детски неразвитых спят мысли, и, пожалуй, никакое уменье, никакая опытность не вызовут их к жизни, если они не проявятся сами, подобно тем великим истинам, что ненароком открываются исследователю, когда он ставит перед собой наиболее ясную и наиболее простую цель

– Через неделю вы обо мне и думать забудете.
– Забуду! Вы – часть моей жизни, часть меня самого. Вы – в каждой строчке, которую я прочел с тех пор, как впервые попал сюда простым деревенским мальчиком, чье бедное сердце вы уже тогда ранили так больно. Вы – везде и во всем, что я с тех пор видел, – на реке, в парусах кораблей, на болотах, в облаках, на свету и во тьме, в ветре, в море, в лесу, на улицах. Вы – воплощение всех прекрасных грез, какие рождало мое воображение. Как прочны камни самых крепких лондонских зданий, которые ваши руки бессильны сдвинуть с места, так же крепко и нерушимо живет в моей душе ваш образ и в прошлом, и теперь, и навеки. Эстелла, до моего последнего вздоха вы останетесь частью меня, частью всего, что во мне есть хорошего, – сколь мало бы его ни было, – и всего дурного. Но сейчас, в минуту прощанья, я связываю вас только с хорошим и впредь обещаю только так и думать о вас, ибо я верю, что вы сделали мне больше добра, чем зла, как бы ни разрывалось сейчас мое сердце. Бог вас прости и помилуй!
Каким восторгом страдания был рожден этот поток бессвязных слов, я и сам не знаю. Он хлынул наружу, словно кровь из душевной раны. Два-три коротких мгновенья я прижимал руку Эстеллы к губам, потом вышел из комнаты. Но я не забыл (а вскоре вспомнил и по особым причинам), что, в то время как Эстелла поглядывала на меня лишь с недоверчивым удивлением, лицо мисс Хэвишем, все не отнимавшей руки от сердца, обратилось в страшную маску скорби и раскаяния.

«Судя по вашему виду, – говорит мне Компесон, – судьба вас не балует».
«Да, говорю, хозяин, и никогда особенно не баловала». (Я незадолго до того вышел из Кингстонской тюрьмы, – упекли за бродяжничество. С тем же успехом мог попасть и за другое, да в тот раз ничего другого не было.)
«Судьба изменчива, – говорит Компесон, – может, и ваша скоро изменится».
Я говорю: «Надеюсь. Пора бы».
«Что вы умеете делать?» – говорит Компесон.
«Есть и пить, говорю, если вы поставите монету».
Компесон рассмеялся, опять поглядел на меня очень зорко, дал мне пять шиллингов и велел приходить завтра, сюда же.
Я пришел к нему назавтра, туда же, и он взял меня в подручные и компаньоны.

... в Лoндоне не принятo есть с нoжа – недoлго и пoрезаться; в рoт предпoчтительно сoвать вилку, нo и тo не глубже, чем диктуется необхoдимостью. Этo, конечнo, мелoчь, глупый предрассудoк, но чтo пoделаешь! Oпять же лoжку лучше захватывать пальцaми не сверху, a снизу. Этo имеет двa преимущества: вo-первых, легче пoпасть в рoт (а ведь к этoму мы и стремимся), вo-вторых, правый локoть не выдается вперeд, как будтo ты oткрываешь устрицы.
Эти дружеские советы были преподаны так живо и весело, что оба мы рассмеялись, и я даже не покраснел.