Искусство феноменологии

"Восприятие", в отличие от "узнавания", ставит под вопрос уже готовые, вошедшие в привычку слои смысла; мы видим предмет "как в первый раз виденный", говорит Шкловский. Вместо того чтобы оперировать готовыми смыслами предмета, к примеру названием, искусство обновляет смысл предмета: мы видим его по-новому. "Ощущение" предмета, возникающее в эстетическом опыте, тесно связано с темпоральной структурой этого "особого вида восприятия": отдельный момент узнавания вещи замещается сложным длящимся процессом: "...искусство <...> основано на ступенчатости и раздроблении даже того, что дано обобщенным и единым". Предмет больше не дан как некая единая сущность, но воспринимается посредством "ступенчатого построения", посредством целого ряда этапов, не связанных между собой жестким образом. Для того, чтобы дать нам вещь как видимую, чтобы заставить нас заметить то, что мы обычно не замечаем, ощутимым должен сделаться медиум, тот посредник, с помощью которого вещь нам является: язык литературного произведения должен стать "трудным, "искусственным", затрудненным, заторможенным". Тогда "восприятие на нем задерживается и достигает возможно высокой своей силы и длительности", что и прерывает автоматизм восприятия, заменяющего видение узнаванием".

«Я» как «я сам» рождаюсь в отношении к смерти – своей и других, и только смерть придает человеческому существованию его окончательную, завершенную форму. Покуда я жив, я не завершен, не полон; более того, именно эта неполнота, нехватка определяет меня как смертного, но живущего. Поэтому все формы фиксации «я» – и, в первую очередь, письменное творчество – являются попыткой отменить или заменить собой смерть; все они являются различными способами перейти в посмертное существование, независимое от моей эмпирической жизни. «Нет, весь я не умру», я переживу смерть в написанных мною текстах – или, может быть, создавая текст, навсегда фиксируя в нем свою душу, я уже отдаю часть ее вечности, а значит, смерти. В интервью, опубликованном посмертно, Деррида пишет:

Когда я выпускаю (в свет) “мою” книгу (а ведь никто меня к этому не обязывает), я словно становлюсь – возникая и исчезая снова – тем неопытным привидением, которое так и не научилось жить. Оставленный мною след означает разом и мою смерть – лишь грядущую или уже наступившую, и надежду на то, что этот след меня переживет. И это не стремление к бессмертию, это структурный момент. Я оставляю этот клочок бумаги, я ухожу, умираю: эту структуру невозможно покинуть, она образует константу моей жизни. Всякий раз, когда выпускаю нечто из рук, я, пишущий, проживаю свою собственную смерть.

Текст остается после смерти автора – и поэтому в нем осуществляется главное человеческое желание: «он должен остаться». Человек должен остаться, он должен пережить смерть, выжить – пусть не как тело, не как личность, но выжить. Смертность включает в себя преодоление смерти, жизнь после смерти.

Как же философия, являющаяся областью смысла, областью логоса по преимуществу, может говорить о смерти? Простейшее решение заключается в том, чтобы объявить ту смерть, с которой мы имеем обычно дело, смерть тела – ненастоящей. Тело – это лишь внешняя оболочка, которую следует сбросить с себя, чтобы бабочка-душа вылетела в подлинную жизнь. Пускай тело умирает, душа останется и будет жить все дальше и дальше, вечно. В диалоге «Федон» Сократ перед казнью объясняет опечаленным друзьям, что занятия философией подготавливают переход от жизни к смерти, подготавливают душу к безболезненному расставанию с телом:

Допустим, что душа разлучается с телом чистою и не влачит за собой ничего телесного, ибо в течение всей жизни умышленно избегала любой связи с телом, остерегалась его и сосредоточивалась в самой себе, постоянно в этом упражняясь, иными словами, посвящала себя истинной философии и, по сути дела, готовилась умереть легко и спокойно. Что это, как не подготовка к смерти?

Другими словами, философы, посвятившие себя изучению не перстного и призрачного, а вечного и подлинного, смерти бояться не должны: там, где Я – это лишь бессмертная душа, смерть тела только кажется смертью и не может вызвать настоящего ужаса. Как тебя похоронить, спрашивает Критон, и Сократ отвечает: уже не меня вы будете хоронить, а только мое тело.
<...>
В такой перспективе проблема конечности человеческого существования – это проблема надуманная и нефилософская. Смерть по сути дела иллюзорна. Пускай момент перехода из земной жизни в существование за гробом носит катастрофический характер (вспомним последнее содрогание Сократа), катастрофа эта локальна; смерть не имеет силы над философом, который в момент смерти рождается в новую жизнь, а потому даже яд для него – исцеление.

Деррида выстраивает аналогию между возникновением этического субъекта в акте адресованной к другому речи с появлением на свет «народа Соединенных Штатов Америки»; этот «добрый народ», «во имя и по уполномочию (in the Name, and by Authority)» которого объявляется о создании Соединенных Штатов, возникает лишь ретроактивно, задним числом, в тот момент, когда эта конституция подписывается отцами-основателями. Этическая трансформация, которую субъект переживает, обещая, по форме напоминает политический акт основания суверенного государства, составляющий самую суть американской революции. Аналогия с возникновением политического субъекта в декларации суверенитета показывает, что событие речи неотделимо от «производства субъективности»: субъект ответственности не предшествует речевому акту, но, напротив, этот лишенный самотождественности субъект как таковой возникает в том же самом речевом акте, в котором он на себя эту ответственность берет.