The Mars Room

Когда я была подростком, мне все говорили, что у меня есть задатки. Мне говорили это учителя и другие взрослые. Если у меня они и были, я ничего с ними не делала. 

Мы никогда не думали об утоплении. В нашем будущем не было смерти. Никто не живёт в будущем. Настоящее, настоящее, настоящее.
Жизнь всё время такая.

–Давать обещание – это нормально, –   сказала Лондон Гордону, как бы подытоживая для учителя мораль истории, – а вот выполнять – это не всегда хорошая идея.

Человек может каждый день говорить себе, что хочет изменить свою жизнь, может собираться изменить её, и день за днём продолжать жить по-прежнему, так что на деле желание перемен оказывается самовнушением, позволяющим выносить эту жизнь уже потому, что человек сознаёт её негодность, а значит, для него ещё не всё потеряно.

сможешь перепродать лом, перепродашь и дом.

Все хорошее притягивает плохое и само становится плохим.

Человек может каждый день говорить себе, что хочет изменить свою жизнь, может собираться изменить ее, и день за днем продолжать жить по-прежнему, так что на деле желание перемен оказывается самовнушением, позволяющим выносить эту жизнь уже потому, что человек сознает ее негодность, а значит, для него еще не все потеряно.

«Эта песня от Тайни, из Пеликановой бухты, для Лулу, известной также как Бонита Голубые Глазки. Тайни хочет сказать Лулу, что он любит тебя больше всего на свете и его сердце всегда будет твоим. Он ждет тебя в любое время, и он никуда не собирается».

– Это потому, что ублюдок мотает пожизненный срок, – сказал Конан.

Мы никогда не думали об утоплении. В нашем будущем не было смерти. Никто не живет в
будущем. Настоящее, настоящее, настоящее. Жизнь все время такая.

Ничто не бывает таким, каким видится издалека, когда ты туда попадаешь.

Все эти разговоры о раскаянии. Тебя принуждают строить свою жизнь, исходя из
одного поступка, совершенного тобой, и тебе приходится расти из того, что нельзя
изменить: от тебя хотят, чтобы ты сделал что-то из ничего. И в результате ты
ненавидишь их и себя. Они делают вид, как будто они – это мир, а ты предал его, их,
но мир настолько больше.

Дерево вздымалось ввысь, до времени, когда Джексон станет мужчиной, и еще дальше,
намного дальше. Когда он заведет своих детей. И умрет.

Дерево жило молча, так что пчелы говорили за него.Их голос был его голосом,
который я слышала.

А жужжали пчелы. Я их увидела, похожих на пылинки, парившие в солнечных лучах,
купавших высокие ветви.

Там я увидела дерево, чей ствол был шириной с десять деревьев.Или двенадцать. А
может, и двадцать. Оно было размером с небольшой дом, с массивными узловатыми
корнями, напоминавшими львиные лапы, раскинувшиеся по земле. Ствол покрывали
толстые вертикальные полосы красной коры, словно куски бархата. Высоко надо мной,
на середине ствола, туман лизал ветви. Большую часть дерева составлял один ствол, и
только в самой вышине, где-то в небе, кустилась крона.

Он думал о ней каждый миг в Канкуне, пытаясь не думать о ней.

Мир, который он знал, в котором он жил, был черновиком, скомканным богом и
брошенным в мусорную корзину, скомканным, брошенным и не попавшим в корзину.

Его квартира в Вудсайде стала комнатой ожидания, конца которому не предвиделось.