Суер-Выер и много чего еще

– Свят-свят, – дрогнул Пахомыч. – Да зачем же Господу заниматься такими пустяками, как дверные косяки?

– Косяки здесь ни при чём, – сказал Суер, – главное – двери. Открытая дверь – это знак, это приглашение войти. Давайте же войдём в эти двери, раз уж нас приглашают.

– Ломиться в открытую дверь… – поморщился лоцман, – да нет… неинтересно…

Даже рисунок, даже написание буквы «Ю» выглядит чрезвычайно мужественно. Там ведь есть палка и кружочек, причём они соединены чёрточкой.

– Ну и что?

– Да как же так, сэр? Палка и кружочек, вы вдумайтесь! Палка и кружочек, да ещё они соединены чёрточкой! Это же целый мир, сэр! Это вселенная, это намёк на продолжение рода и вечность всего сущего!

– Она расцвела от наших благородных поступков, – сказал Кацман.

– Каких же это таких?

– Ну вот, мы бросили боцмана на острове. Какой это был поступок: благородный или не благородный?

– Благородный, – сказал Пахомыч. – Он нам всего «Лавра Георгиевича» заплевал.

Пускай лошадь думает, у ней башка большая

Вот это фамилия! — подумал Вася. — Болдырев! Как будто самовар в воду упал.

– Послушай, – сказала она, – надо тебе сказать самое главное. Мы – золотые, пока живём, а как помрём – превращаемся в обычных людей. Неживых только.

– Эва, удивила, – сказал я. – Мы тоже, как помрём, в неживых превращаемся.

– Ну вот и открыли островок, – мрачно констатировал Суер. – Вот с какими упырями приходится пить.

– Бывало и другое, кэп, – сказал я. – Бывало, чокались и с их клиентами.

И тут сэр Суер-Выер подошёл к чудовищу и одним взмахом корабельного топора отрубил его дивный рог.
Мадам заплакала.
– Я – предательница, – твердила она. – Я – тля.
– Не волнуйтесь, мадам, не волнуйтесь, – успокаивал Суер-Выер, закутывая ее в одеяло, – рог этот останется с нами на борту. Он будет вечно с вами.

Человеческое терпение имеет границы. Оно похоже на яичную скорлупу, внутри которой зреет усталость, отчаяние, гнев.
И вот лопнула скорлупа терепения, и страшный цыпленок гнева выскочил на свет и кинулся клевать дошкольника.

Что мне нравится в чёрных лебедях, так это их красный нос.

Котёнок мурлыкал своим кошачьим нутром, а негр - большим и грубым носом.

– Как же зовут собаку?

– Алый, товарищ капитан.

– Алый? – удивился начальник заставы. – Почему Алый?

– А вы погодите, товарищ капитан, – ответил Кошкин, – вот он высунет язык, и вы сразу поймёте, почему он Алый.

И Алый, хрустя сухарём, подумал про старшего инструктора и про Володьку Есаулова: «Вам небось после такой беготни тоже хочется погрызть сухарика, да товарищ Кошкин не даёт».

Это большая редкость, чтоб кто-то кому-то мстил сном. Да, да, чтоб кто-то спал и этим сном кому-то мстил - такое на земном шаре встречается редко. В истории мщений такие случаи пока не отмечены.

Медленно-медленно шевельнулось её плечо, локоть пошёл в сторону, явилась одна грудь, другая, третья… и мы с капитаном, ослеплённые, пали на песок.

Впоследствии сэр Суер-Выер уверял, что наблюдал семь грудей, я же, досчитав до пяти, потерял сознание.

Солнце и окунь -- это ведь всегда счастье, и как давно этого не было в моей жизни. Солнце и окунь приблизили к нам Багровое
озеро, оно стало вроде бы нашим, своим.

— Стой! — закричал он. — Стой, Курица! Стой, дешевая повидла!