Ангелы спасения. Экстренная медицина

Я кружил вокруг слова на «с». Доктора всегда так делают. Мы не любим это слово. Оно – наш враг, мы сражаемся с ним каждый день. Но рано или поздно всегда проигрываем. Кажется, настало время его произнести.
— Хм… Нет. В худшем случае может наступить смерть.

оксигенация – содержание кислорода в крови.

Мы дышим по двум причинам: надо доставлять организму топливо и удалять отходы его использования. В первую очередь, организм должен получать кислород. Но точно так же он должен избавляться от углекислого газа, и люди, испытывающие проблемы с дыханием, зачастую не справляются как раз с выведением углекислого газа, а не с вдыханием кислорода. У многих пациентов с ХОБЛ, таких как мой, уровень углекислоты в крови постоянно повышен. Проблема с таким переизбытком в том, что он заставляет их дышать реже, чем это необходимо.
Вы удивитесь, если узнаете, что сигналом для мозга о необходимости сделать вдох является не низкий уровень кислорода, а высокий – углекислоты. И это хорошо, потому что следующий вдох мы делаем, когда кислорода еще достаточно, так нам не приходится испытывать падение уровня кислорода каждые несколько секунд.
Однако, если человек постоянно живет с повышенным уровнем углекислоты, мозг привыкает к нему и не так быстро дает сигнал к вдоху. Желание сделать вдох возникает только при падении уровня кислорода.
Проблема тут не только в низком кислороде крови. Организм некоторых пациентов с ХОБЛ полностью переключается на систему, при которой отсутствует чувствительность к уровню углекислоты – реакция наступает только на падение кислорода. Опасность в том, что у таких людей, когда дополнительно даешь им кислород, пропадает необходимость делать вдохи и выдохи достаточно часто, чтобы вовремя избавляться от углекислого газа. Тогда его уровень в крови начинает быстро и опасно нарастать.
Почему так опасен углекислый газ? Потому что в крови он превращается в кислоту, а ацидоз – повышенный уровень кислотности крови – отравляет организм. Он влияет на способность клеток выполнять свои химические функции, включая самые необходимые, в частности, нормальные сокращения сердца. Мозг реагирует рассеянностью, заторможенностью и снижением частоты дыхания, что ведет к дальнейшему повышению уровня углекислоты, новому витку ацидоза и так далее – опасный замкнутый круг, способный быстро привести к смерти.

Пневмоторакс – буквально «воздух в груди» – развивается, когда в легких возникает утечка и воздух проникает в пространство между легкими и стенками грудной клетки. Если давление при этом сохраняется, воздух сдавливает полость внутри, легкие не могут расширяться, и человек задыхается.

Далее, поскольку алкоголики часто заменяют обычное питание выпивкой и могут страдать от тяжелого дефицита витаминов, я распорядился сделать ему укол тиамина и ввести «банановый коктейль». На медицинском жаргоне так назывался препарат для внутривенного введения: солевой раствор для регидратации с высоким содержанием водорастворимых витаминов. Витамины окрашивают раствор в ярко-желтый цвет, откуда и название.

Если ты пьян и ложишься спать, действие алкоголя ослабевает. Тело перерабатывает его с предсказуемой скоростью.

Похоже, что в момент аварии, хотя ремень был пристегнут и головой пациент не ударился, его мозг перенес сотрясение, при котором разорвалось несколько небольших вен, идущий от черепа к мозговым оболочкам. Затем, в течение следующих нескольких часов, у него под черепом начала скапливаться кровь, которая, в свою очередь, стала давить на мозг. Процесс не успел зайти слишком далеко, поэтому мы вовремя вызвали нейрохирурга, который просверлил в черепе несколько отверстий и откачал кровь.

терминальный ритм - случайное сокращение уже мертвого сердца.

Поскольку было совершенно ясно, что благодаря невероятной удаче мы смогли снова запустить его сердце, и оно оказалось достаточно сохранным, чтобы равномерно биться и прокачивать кровь по телу. Однако кислородному голоданию подверглось не только сердце, но и мозг. А мозг страдает от недостатка кислорода гораздо сильнее.
В начале своей карьеры я консультировал больных в медицинском центре, занимающийся помощью детям и взрослым с неврологическими патологиями. Среди наших пациентов было двое, переживших утопление в детском возрасте и перенесших длительное кислородное голодание, а затем реанимированных. Они остались глубокими инвалидами. Неспособные говорить, ходить, даже принимать пищу самостоятельно, непонятно даже, мыслившие или нет, они продолжали жить только потому, что их родственники посвятили свою жизнь заботе о них. Мы реанимировали ребенка, пробывшего в теплой воде не менее пятнадцати минут, если не дольше, сердце которого остановилось на целых полчаса. Стоило ли это спасение жизни, которую ему придется вести?
И тут же мы получили подтверждение, что нет: у мальчика начались судороги. В следующие двадцать минут их было три или четыре. Все его тело напрягалось, конечности дергались, зубы стучали по интубационной трубке. Каждая судорога длилась примерно минуту, после чего снова наступала полная неподвижность.
Мы начали внутривенное введение противосудорожных – лоразепама, а затем фенобарбитала, – и судороги, наконец, прекратились. Но мальчик так и оставался без сознания и без движения.

Я сообщил ей, что, как ни удивительно, ее сын жив и его переводят в отделение интенсивной терапии. В то же время мне пришлось сказать, что это вряд ли будет тот же самый ребенок: скорее всего, его мозг значительно поврежден, и он совершенно точно наглотался воды, так что ему грозит тяжелая инфекция легких.

«электрокардиограф»: Аппарат, определяющий путь, по которому в сердце проходит электрохимический импульс, запускающий сокращение. Когда к какой-то части сердца не поступает кровь – временно, из-за приступа стенокардии, или постоянно, в результате инфаркта, – сигнал через эту часть не проходит, и вынужден ее огибать. Это отражается на кардиограмме как отклонение от характерного рисунка. По расположению и форме аномалии можно точно определить, какой участок сердца пострадал.

«первый приступ стенокардии»: Стенокардия, «ангина пекторис» – латинский термин, означающий «сжатие груди». Это один из концов медицинского спектра под названием «острый коронарный синдром». Ангина пекторис, ранняя стадия острого коронарного синдрома, развивается, когда одна из коронарных артерий (артерий, питающих сердце) внезапно частично блокируется, лишая сердечную мышцу части кислорода, но не разрушая ее. Боль при этом – мышечная, как обычно в отсутствие кислорода. Инфаркт миокарда означает, что кислорода не хватает настолько, что сердечная мышца разрушается.
Хотя два этих состояния не идентичны, они относятся к одному спектру, поскольку артерия, перекрытая частично, может в любой момент закрыться полностью, и приступ стенокардии перейдет в настоящий инфаркт.

Опрос и физический осмотр – это кровь и плоть медицины. С их помощью врач составляет представление о пациенте. Опрос – когда мы задаем вопросы; осмотр – когда смотрим, щупаем и выслушиваем звуки, которые производит организм в процессе работы. Обе процедуры достаточно просты, чтобы любой врач мог их выполнять и достаточно гибки, чтобы охватывать практически любые проблемы, вне зависимости от степени тяжести.
Соответственно, смотря по ситуации, обследование может занимать и длительное время, иногда до часа на одного пациента, если речь идет о частной практике, и не более пары минут при повторном посещении по уже известному заболеванию. Общая канва та же – все зависит от обстоятельств.

люмбальная пункция (забор спинномозговой жидкости, позволяющий установить, есть ли у пациента менингит)

детоксикация – процесс, в ходе которого алкоголь удаляется из организма.

Все вы видели эндотрахеальную трубку: это та самая пластиковая штучка, которая в сериалах торчит изо рта у актеров, когда они впадают в кому. Если вытащить ее оттуда и внимательно рассмотреть, вы увидите, что на трубке есть отверстия и деления с цифрами, чтобы тот, кто ее вставляет, знал, насколько глубоко зашел. Трубка заканчивается шариком, который, после прохода за голосовые связки в трахею, заполняется воздухом и предотвращает утечку кислорода при его нагнетании в легкие. Главное – правильно ее вести. Тут-то и возникает проблема.
У интубированного пациента трубка – не просто источник кислорода, она – единственный источник. Поэтому, если она не попала в трахею, а вместо этого оказалась в пищеводе, пациент не получает кислорода вообще. Если этого сразу не заметить и не исправить, пациент умрет.
Но почему вообще трубка может оказаться не там?
А потому, что строение наших дыхательных путей – одна из главных шуток природы.
Проблема в том, что кислород для нас не только необходимое вещество, но и единственное, без которого мы можем обходиться не больше пары минут. Дыхание нельзя поставить на паузу. Но при этом, по какой-то неизвестной причине, природа распорядилась так, что люди дышат через то же отверстие, что едят и пьют. Однако если пища или вода попадет в легкие, то полностью их закупорит, и мы умрем. Это означает, что каждый раз, когда мы делаем глоток воды или съедаем какую-то пищу, наша дыхательная система должна быть надежно перекрыта, пока вода или еда не пройдут в желудок.
Но есть еще одна проблема, даже более опасная, чем включение и отключение механизма дыхания по несколько сот раз в день. Все, что попадает к нам в горло – воздух или пища – может пойти по двум путям: в легкие или в желудок. Это означает, что там не только происходит постоянная смена одного процесса другим, но и то, что выбор должен быть однозначно правильным: воздух – в легкие, пища и вода – в желудок, – только так, раз за разом.
Удивительно, но наш организм отлично справляется со своей задачей. Он правильно решает, что куда отправлять, и потом либо полностью перекрывает, либо, наоборот, открывает трахею. Это чудо происходит в результате автоматических рефлексов, срабатывающих множество раз в день. Весь их комплекс называется глотанием.
Вот как он работает. Когда мы ничего не едим и не пьем, наш язык и мышцы гортани располагаются так, чтобы ничего твердого или жидкого изо рта – даже слюна – не могло пройти дальше. В это время трахея широко открыта. Мы можем дышать, петь, говорить, насвистывать, в общем, выполнять любые действия, связанные с дыханием.
Когда мы глотаем, все меняется. Сначала небольшая дверца над трахеей, надгортанник, перекрывает вход в нее, полностью запечатывая дыхательные пути. Далее наш язык и мышцы зева (задней части рта) проталкивают еду или воду в верхнюю часть горла. Затем мышечные кольца начинают последовательно сокращаться, одно за другим, проводя еду или воду по направлению к желудку. Только после того, как пища или вода прошли и опасности нет, надгортанник снова открывается, пропуская воздух в легкие. И каждый раз все проходит в правильном порядке.
Получается, что на редкость дурацкий анатомический дефект устраняется с помощью уникальной системы переключателей.
Но какое отношение это имеет к установке эндотрахеальной трубки?
Представьте себе, что трубка – это разновидность пищи. Она тоже попадает в рот. Соответственно, перед ней встают все препятствия – от анатомического устройства до мышечных рефлексов, – предупреждающие попадание пищи в трахею. А они немалые. Если вы возьмете ложку, засунете в рот и начнете проталкивать дальше в глотку, то сразу почувствуете, как активно ваш организм сопротивляется подобным действиям.
Но рефлексы – не единственная проблема. Трубка для интубации длинная и твердая, и, помимо преодоления мышечных рефлексов, должна еще вслепую обогнуть поворот. У нормального человека, когда он лежит лицом кверху, проход изо рта в трахею требует поворота более чем на девяносто градусов, сверху вниз и потом немного вперед. Как же трубка проходит через эти препятствия, включающие мышечные рефлексы, изгибы и анатомическое строение гортани? Как вообще мы видим, куда ее водить?
Обычно мы и не видим. То есть, чтобы ввести трубку, от препятствий нужно избавиться.
Первое, что встает на нашем пути – мышечные рефлексы языка, зева и горла. Пациент должен не просто отключиться, а быть полностью обездвижен, чтобы предупредить срабатывание даже бессознательных защитных рефлексов.
Затем, когда мышцы полностью расслаблены, надо спрямить изгиб тоннеля, образуемого ртом, глоткой и трахеей, чтобы увидеть, куда вводить трубку. Мы делаем это с помощью серии определенных маневров. Сначала голову запрокидывают вверх. Так выпрямляется первый изгиб. Затем ее продвигают вперед, тем самым спрямляя второй изгиб. Если все сделано правильно и анатомия не нарушена, на этой стадии можно увидеть вход в трахею.
Но сначала понадобится убрать с дороги еще два препятствия: язык и надгортанник.
Для этого мы используем специальный инструмент, ларингоскоп. Это длинный тонкий металлический клинок, прямой, либо изогнутый кверху, с небольшим фонариком на конце. (Про него говорят «клинок», но на самом деле он тупой, и порезаться им нельзя.) На конце клинка под углом девяносто градусов крепится ручка; если держишь его правильно, он напоминает небольшую перевернутую мотыгу.
Стоя за головой пациента, которая уже откинута назад, надо взять ларингоскоп в левую руку – левши и правши делают это одинаково, только левой рукой, – ввести клинок в рот и с его помощью убрать язык влево. Далее, продолжая придерживать язык, клинок проводится вниз по горлу до надгортанника, который надо приподнять и также убрать с пути. Если все прошло удачно, теперь вы действительно видите вход в трахею и голосовые связки за ним. Тогда, не спуская глаз с дивной красоты связок, правой рукой надо взять эндотрахеальную трубку и провести ее по правой стороне клинка, между голосовыми связками, прямо в трахею.
Но это еще не конец. Надо убедиться, что трубка прошла достаточно глубоко в трахею, что шарик находится ниже связок и его можно надуть, не повредив их. И точно так же надо проверить, что трубка не опустилась ниже раздела трахеи на бронхи, не проникла в один из них и не будет блокировать попадание воздуха в другой. Только когда вы в этом уверены, можете надуть шарик, чтобы его бока плотно прижались к стенкам трахеи, и убедиться, что утечек нет и воздух идет по трубке внутрь и наружу.
Но и теперь еще не конец. Наступает решающий этап всей процедуры: проверка того, останется ли трубка там, где ей положено находиться. Помните, что даже если до интубации пациент мог дышать самостоятельно, то теперь не может. Все, что нам пришлось сделать, чтобы он перенес интубацию – седация, обездвиживание, собственно введение трубки, – теперь не позволяют ему ни дышать, ни говорить самостоятельно. Поэтому, если по ужасной случайности врач ввел трубку неправильно, пациент не сможет этого сообщить – придется догадаться самому. И быстро, а потом продолжать постоянно следить за положением трубки, пока она находится в трахее.
Но есть и хорошие новости. Во-первых, существует масса способов убедиться, что трубка на месте. В современных трубках имеются датчики, которые постоянно отслеживают наличие углекислоты в выдыхаемом воздухе, что возможно, только если трубка находится в трахее. Существуют специальные детекторы, которые крепятся к трубке и меняют цвет при соприкосновении с углекислым газом. Мы постоянно отслеживаем уровень кислорода в крови пациента с помощью электронного зажима на пальце. Ну и никто не отменял старый добрый способ, существовавший задолго до изобретения этих приспособлений: осмотр пациента. Надо прослушать легкие, чтобы узнать, проходит ли воздух внутрь и наружу, а потом живот – чтобы убедиться, что туда ничего не попадает.

Врачи – не боги. Однако иногда им приходится подчищать за судьбой ее ошибки, поскольку больше этого сделать некому.

Наверняка вы слышали о менингите. Так называют воспаление мозговых оболочек. Точнее, с них все начинается. Но если менингит не лечить, то за считанные часы он распространится на сам мозг. За этим последует смерть – или тяжелое неизлечимое повреждение мозга.
Кстати, по этой же причине у больных с менингитом болит шея. Мозг воспаляется, а с ним и спинномозговой канал, так что любое движение причиняет боль.

Думаю, большинство людей представляет себе, как делается люмбальная пункция: пациент сворачивается в клубок, так что позвоночник выгибается, и пространство между позвонками немного увеличивается, позволяя ввести туда иглу. Мы протираем кожу антисептиком и колем между позвонками внизу спины, проникая в спинномозговой канал. Жидкость стекает в трубку, и мы исследуем ее на наличие гнойных клеток, бактерий и других признаков инфицирования.
Звучит страшновато, но на самом деле процедура в целом безопасная. Спинной мозг заканчивается примерно во второй трети спины, и в канале остаются только длинные тонкие нити спинальных нервов, выходящих за пределы позвоночника. Их еще называют «конским хвостом», потому что внешне они на него очень похожи. Шанс, что игла случайно попадет в нерв, примерно такой же, как проколоть волос в конском хвосте. Практически невозможно – даже если пытаться специально.

Я ставлю диагнозы постоянно; но теперь в такие моменты я напоминаю себе слова Оливера Кромвеля из письма, написанного больше 350 лет назад и обращенного к Генеральной Ассамблее церкви Шотландии: «Именем Христа заклинаю вас, допустите все-таки мысль о том, что можете ошибаться».

— Асистолия, – сказал я. Так на медицинском языке называется отсутствие сердцебиения.

У людей, утонувшей в холодной воде, пульс может замедлиться и не прощупываться долгое время, однако потом они приходят в себя, так что в подобных случаях следует продолжать реанимацию дольше. В скорой помощи бытует пословица: «Если пациент мертвый и теплый, то он еще не мертвый».

Простые слова, но за ними – настоящее чудо.
Когда в университете я приступил к курсу сердечно-сосудистой физиологии, «сердце – это насос» были первые слова, которые наш преподаватель написал на доске, и с тех пор я слышал – и повторял их – сотни раз.
Сердце – это действительно насос. Но не обычный. Во-первых, оно полностью состоит из мышечной ткани. И ткань эта уникальна. Она не похожа на скелетные мышцы, которые находятся в руках и ногах и других подвижных частях тела. Не похожа она и на гладкую мускулатуру внутренних органов и кровеносных сосудов. Сердечная мышца состоит из особых мышечных волокон, которых больше нигде в организме нет.
В целом она похожа на скелетные мышцы: принципиальное различие заключается в том, что скелетные мышцы организуются в пучки из длинных параллельных волокон, сокращающихся вместе. Их главная задача – поддерживать кости, к которым они крепятся.
Мышечные волокна сердца, в отличие от них, крепятся в основном сами к себе. Вместо параллельных пучков, они образуют разветвленную сеть из тысяч пересекающихся нитей, которая целиком представляет собой пустотелый мышечный мячик, разделенный внутри на четыре камеры. Эта мышца, как поршень в бензиновом двигателе, сжимает камеры, уменьшая их в объеме.
Но как получается, что простое давление на камеры заставляет кровь двигаться по сосудам?
Во-первых, давление на сердечную мышцу не похоже на то, как сжимается кулак боксера, когда все пальцы двигаются одновременно. Оно больше напоминает дойку коровы: фермер сначала жмет указательным, потом средним, потом безымянным пальцем и мизинцем, чтобы протолкнуть молоко ниже по вымени и выдоить в ведро.
В сердце давление точно так же начинается с двух верхних камер – предсердий, – которые затем проталкивают кровь в две нижние камеры – желудочки. Далее, когда предсердия закончили сокращаться, наступает очередь желудочков вытолкнуть кровь из сердца. И наконец, чтобы кровь точно двигалась в правильном направлении, у каждой камеры есть клапан, который открывается, когда кровь стремится наружу, и закрывается, чтобы не пропустить ее обратно внутрь.
Но почему четыре камеры, разве не достаточно двух? Все дело в том, что сердце качает кровь не просто по кругу – наружу, по организму, и обратно. Оно качает его по «восьмерке», центром которой является само. Помните малыша из третьей главы? У нас как бы два сердца, качающих кровь по двум контурам. Первый – в легкие и обратно; второй – по телу и обратно. И оба замыкаются в этом удивительном мышечном мячике.
Почему удивительном? Не только из-за конструкции и механизма, которые позволяют этому небольшому насосу проталкивать нашу кровь сначала по легким, а потом через все тело и назад. Еще и потому, что с момента задолго до рождения оно сокращается примерно один раз в секунду всю нашу жизнь. Это означает, что если мы живем в среднем семьдесят лет, а наше сердце бьется один раз в секунду, без остановок, то за всю жизнь оно сокращается больше двух миллиардов раз. Если сердцебиение прекратится всего на секунду или две, мы сразу потеряем сознание. Если оно не возобновится в течение пяти-шести минут, наш мозг умрет. Все мы это знаем. И все равно, как большинство подобных чудес, принимаем как должное.
Пока сердце не остановится.

Но почему именно там? Разве туда отправляли не просто новорожденных младенцев? Когда они успевали заболеть? Почему у них оказывались самые тяжелые, самые сложные заболевания из всех, с которыми мне предстояло столкнуться?
Причина проста. Матка, где ребенок проводит первые девять месяцев своей жизни, полностью приспособлена к его нуждам. В отличие от внешнего мира она выполняет одну-единственную функцию: обеспечить плоду выживание и развитие. Ребенок в матке ничего не должен делать, кроме как жить и расти – ему не надо ни есть, ни пить, ни даже дышать. Поэтому, даже если какие-то важные органы у него плохо сформировались или не работают, с ним все будет в порядке. Но только до момента рождения.
С рождением все меняется, и меняется в одно мгновение. Все органы начинают работать – выполнять свои непосредственные функции. И если какой-то из них не справляется, ребенок тут же серьезно заболевает. Такая болезнь – тяжелейшая и неожиданнейшая из катастроф. Борьба с ней – и есть работа неонатолога.

Такое дежурство не было исключением. Дети постоянно рождаются с проблемами сердца и сосудов, которые не представляют угрозы во внутриутробный период, но после рождения становятся летальными. У некоторых обнаруживается непроходимость пищеварительного тракта. У других неправильно развиваются почки и мочевыводящие пути, так что моча или не образуется, или не выводится из организма. Список можно продолжать бесконечно: нет такого органа или части тела, которые не подвержены подобным трансформациям. Поэтому в интенсивной терапии новорожденных можно столкнуться с чем угодно. Если не легкие или сердце, так что-нибудь другое, о чем ты до этого слыхом не слыхивал.

Мгновение мы смотрели друг на друга. Потом она стремительно выдернула дыхательную трубку из его маски, подключила вместо нее ручной дыхательный мешок и начала одной рукой качать воздух, а другой одновременно делать непрямой массаж сердца. (Многовато работы для одного? Совершенно верно.) Я застыл на месте. Все, чему меня учили, мгновенно улетучилось из головы. В мире остались только медсестра и умирающий младенец.

Я хорошо помню, как нас однажды вызвали в родильное отделение для кесарева сечения. Неотложное кесарево сечение зачастую означает, что ребенок болен, так что нам следовало присутствовать, чтобы немедленно оказать новорожденному помощь. В тот раз проблема заключалась в ягодичном предлежании, причем перевернуть плод не удавалось, а сердцебиение у него начало замедляться.
Большинство детей рождаются головой вперед. Это означает, что когда кровоснабжение через плаценту прекращается, головка ребенка уже находится снаружи, и он может дышать. Если ребенок рождается вперед ножками – или, что бывает чаще, ягодицами, – существует вероятность, что кровоснабжение прекратится, когда головка еще внутри. Если в этот момент возникают проблемы с ее продвижением, младенец может задохнуться. Поэтому, если при осмотре обнаруживается ягодичное предлежание, акушер пробует руками перевернуть плод, прощупывая его положение через брюшную стенку матери, чтобы головка вышла первой. Если перевернуть ребенка не получается, акушер обычно назначает кесарево сечение, чтобы избежать опасностей подобных родов.
В данном случае мать во время беременности у нас не наблюдалась, а появилась впервые уже для родов. Акушер несколько раз пытался перевернуть плод, но это никак не удавалось. И тут пульс у ребенка начал замедляться – серьезный признак кислородной недостаточности. Соответственно – и вполне обоснованно – акушер решил делать кесарево сечение. Во время операции ординатор и я стояли рядом с ним.
Операция прошла как по маслу. Роженице дали наркоз, сделали горизонтальный надрез в нижней части живота, потом еще один, в тканях матки. Выплеснулась амниотическая жидкость, заработал отсос, и акушер вытащил младенца.
И тут все разом изменилось.
Несколько секунд акушер держал младенца, молча глядя на него. Потом, по-прежнему не говоря ни слова, повернулся и передал ребенка ординатору, который, тоже молча, положил его на детский стол и начал автоматическими движениями обтирать пеленкой. В процессе он пробормотал себе под нос: «Господи Боже мой!» Это прозвучало как молитва.
Потом он попросил кого-нибудь вызвать дежурного неонатолога.
Я стоял у детского стола и смотрел на лежащего там ребенка. От шеи и ниже он был совершенно нормальным младенцем. Но выше шеи… да, теперь стало ясно, почему перевернуть плод не удалось.
Спереди того, что могло условно считаться головой, находилось крошечное уродливое личико. А дальше, где обычно начинается череп, возвышалось что-то, напоминавшее огромную розовую дыню. Позднее, когда все мы успокоились, когда были сделаны рентген и ультразвук, наши первые выводы подтвердились: нервная система плода развивалась с серьезнейшими нарушениями, что привело к двум тяжелым отклонениям.
Первое из них – анэнцефалия, или отсутствие мозга. Простыми словами, мозг ребенка не был поврежден – он вообще не сформировался. У младенца имелась лишь та часть нервной системы, которая контролирует автоматические функции: дыхание, сердцебиение, базовые моторные рефлексы и тому подобное. Вот почему он дышал, и сердце у него билось. Фактически, поскольку основные действия у новорожденного рефлекторные, он во многом не отличался от нормального малыша.
Однако никакой надежды на то, что у него разовьются остальные функции, не существовало. Более того – насколько медицина могла утверждать тогда и утверждает сейчас, – не оставалось надежды даже на крошечные проблески сознания. Дети с такой аномалией обычно умирают еще в утробе. Тех, кому удается дотянуть до родов, ждет неминуемая смерть в первые несколько дней.
Второе отклонение, которое у него обнаружилось, называется гидроцефалия – водянка мозга. Обычно у детей с гидроцефалией череп сзади не закрывается. То небольшое количество нервной ткани, которое у них имеется, остается на виду, ничем не прикрытое. Однако в данном случае череп закрылся – обеспечив тем самым защиту немногочисленным фрагментам нервной системы, которые смогли сформироваться, – и препятствовал оттоку спинальной жидкости. Жидкость накапливалась, заполняя пространство, где должен был находиться мозг, отчего голова ребенка стала похожа на гигантский пузырь.
Он не плакал и почти не шевелился. Признаюсь, что в какой-то момент я понадеялся, что ребенок не сможет дышать. При нормальных родах мы в такой ситуации изо всех сил растирали бы малыша, чтобы согреть его и стимулировать первый крик. Однако тут мы все стояли без движения.
Мы знали, что этот младенец проживет совсем недолго. Понимали, что из-за отсутствия мозга он не испытывает какой-либо боли или дискомфорта. Однако полной уверенности у нас не было. Наука даже сейчас не может точно ответить на вопрос, как работает человеческое сознание.
Тем не менее даже без функционирующего мозга он демонстрировал примитивные рефлексы. После паузы, показавшейся нам ужасно долгой, младенец сделал вдох, потом другой, потом еще и еще. Цвет его кожи из белесого стал голубоватым, потом розовым. Ординатор прослушал его сердце и легкие, которые работали нормально, и мы все вместе покатили кювез с ребенком в детское отделение.
Дежурный врач, доктор Тули, прибыл незамедлительно, и когда все обследования были сделаны и диагноз поставлен, долго сидел с родителями новорожденного, объясняя, что произошло и в чем проблема. Он предложил им несколько вариантов дальнейших действий, одним из которых было просто уйти, оставив ребенка. Так они и поступили. Теперь доктору Тули предстояло обеспечить должную заботу и уход этому безнадежно изуродованному существу в последние дни его короткой жизни.