Anna Karenina

Нет таких условий, к которым человек не мог бы привыкнуть, в особенности если он видит, что все окружающие его живут так же

Вот это всегда так! Мы, русские, всегда так. Может быть, это и хорошая наша черта - способность видеть свои недостатки, но мы пересаливаем, мы утешаемся иронией, которая у нас всегда готова на языке. Я скажу тебе только, что дай эти же права, как наши земские учреждения, другому европейскому народу, - немцы и англичане выработали бы из них свободу, а мы вот только смеемся. (Стива)

Представь себе, что ты бы шел по улице и увидал бы, что пьяные бьют женщину или ребенка; я думаю, ты не стал бы спрашивать, объявлена или не объявлена война этому человеку, а ты бы бросился на него и защитил бы.

Левин находился в отношении к религии, как и большинство его современников, в самом неопределенном положении. Верить он не мог, а вместе с тем он не был твердо уверен в том, чтобы все это было несправедливо.

- Вы не скачете? - пошутил ему военный.

• Моя скачка труднее, - почтительно отвечал Алексей Александрович.

- Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что благородно и неблагородно, а всегда говорят об этом.

- Не понимаю тебя, - сказал Левин, поднимаясь на своем сене, - как тебе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с лафитом очень приятен, но неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презренье людей, пренебрегают этим презреньем, а потом бесчестно нажитым откупаются от прежнего презренья.

Она была религиозна, никогда не сомневалась в истинах религии, но его внешнее неверие даже нисколько не затронуло ее. Она знала любовью его душу, и в душе его она видела то, чего она хотела, а что такое состояние души называется быть неверующим, это ей было все равно.

- Пожалуйста, не рассказывайте про этот ужас.

• Ну, не буду, тем более, что все знают эти ужасы.
• И все бы поехали туда, если б это было также принято, как опера, - подхватила княгиня Мягкая.

- Я так бы желала, чтобы вы меня любили, как я вас люблю; а теперь больше полюбила вас, - сказала Анна со слезами на глазах. - Ах, как я нынче глупа!

Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел пред влюбленными и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно. <..> ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.

Ужасно то, что нельзя вырвать с корнем прошедшего. Нельзя вырвать, но можно скрыть память о нём.

Во всех людских горестях утешение даёт лишь любовь и вера.

Наслождение не в открытие истины, но в искание её.

Любовь эта - не шутка, не забава, а что-то серьёзнее и важнее.

Я не ревнива; я верю тебе, когда ты тут, со мной; но когда ты где-то один ведешь свою непонятную мне жизнь...

Эти припадки ревности, в последнее время всё чаще и чаще находившие на неё, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности была любовь к нему.

— Женщина хочет иметь право быть независимою, образованною. Она стеснена, подавлена сознанием невозможности этого.
— А я стеснен и подавлен тем, что меня не примут в кормилицы в воспитательный дом, — опять сказал старый князь, к великой радости Туровцына, со смеху уронившего спаржу толстым концом в соус.

Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа.