Anna Karenina

Я не понимаю, как можно быть до такой степени лишённым всякого политического такта. Вот чего мы, русские, не имеем.

Главное — нравственное воспитание.

Очень жалею, что одно грубое и материальное вам понятно и натурально.

Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно жить нельзя.

Я ничего не открыл. Я узнал только то, что я уже знал.

Вот мы выдумали в чашку положить малину и жарить ее на свечке, а молоко лить фонтаном прямо в рот друг другу. Это весело и ново, и ничего не хуже, чем пить из чашек. Разве не то же самое делаем мы, делал я, разумом отыскивая значение сил природы и смысл жизни человека?

Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем.

Он сам говорит, что желал бы верить. Так отчего ж он не верит? Верно, оттого, что много думает? А много думает от уединения. Все один, один. С нами нельзя ему всего говорить.

На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.

Ему теперь ясно было, что хотя мысли Метрова, может быть, и имеют значение, но и его мысли также имеют значение;

виноватому хуже, чем невиновному, если он чувствует, что от вины его все несчастие.

Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком.

Л. Толстой "Анна Каренина"

А я искал чудес, жалел, что не видел чуда, которое бы убедило меня. А вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех сторон окружающее меня, и я не замечал его!

Но чем более он напрягал мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что действительно он забыл, просмотрел в жизни одно маленькое обстоятельство – то, что придет смерть и все кончится, что ничего и не стоило начинать и что помочь этому никак нельзя. Да, это ужасно, но это так.

Он опять вглядывался в это лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.

Да,была причина,почему он мог быть или особенно счастлив,или особенно несчастлив.

Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла дать мне мысль, - она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно.

– Мы здесь не умеем жить, – говорил Петр Облонский. – Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка – сила, бодрость. Приехал в Россию, – надо было к жене да еще в деревню, – ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж – опять справился.

Левин во все время исполнения испытывал чувство глухого, смоторящего на танцующих. Он был в совершенном недоумении, когда кончилась пиеса и чувствовал большую усталость от напряженного и ничем не вознагражденного внимания.

- Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.

• Да разве это непременно нужно?
• Ах, непременно! Он был у нас. Ну что тебе стоит? Заедешь, сядешь, поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
• Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно. Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им помешал, себя расстроил и ушел.