Странная практика

В конечном счете тебе надо уметь доверять себе, а уже потом требовать, чтобы твои пациенты тебе доверились. Если ты на это не способна, не выбирай карьеру врача.

Мы приятно побеседовали о том, каково быть древним и немощным.

Думаю позвонить Крансвеллу в музей и попросить кое-что для меня выяснить. Однако я подожду, пока утро будет не настолько ранним, потому что я – добрый.

– На самом деле, – сказал Ратвен, когда вопрос о его природе впервые был (причем довольно неловко) задан в самом начале их знакомства, – проще всего считать меня крупным, хорошо одетым комаром, только более прилично воспитанным и не переносящим никаких заболеваний.

Он был очень старым чудовищем и весьма хитроумным – если не считать того, что неизменно сам же мешал осуществлению собственных планов и в результате умирал или бежал от толпы разгневанных людей.

– Вам туда можно заходить? – спросила Грета.
– Моему чувству прекрасного потом может потребоваться рюмка чего-то покрепче.

Перед ней вдруг оказался смущенный вомпир (через букву «о»)… Такого Грета еще не видела.

– Все в порядке. Это был Ратвен. Мы в его доме.
– Демон?
– Нет, просто вампир.

Крансвелл все равно чувствовал себя не просто не в своей тарелке, а даже вообще вне посуды.

«Это мой друг, друг моего отца, которого я знаю всю мою жизнь, – и он зовет дьявола по имени».

– Сэм? – вымолвил он.
– Молодцом, демон. Высший балл за наблюдательность.
– Что… случилось? Почему ты здесь?
– Потому что ты, осел, меня призвал, – ответил Сэм, вроде как с теплым укором. – Не думаю, что ты на самом деле собирался, но сделал, а потом умер, что было несколько трудно проигнорировать.

Крылья демонов, вопреки предположениям, могут принимать практически любой вид – по желанию их обладателя. Кожистые и похожие на птеродактиля, конечно, время от времени бывали в моде, а отдельные личности увлекались сложными вариантами а-ля перепончатокрылые, с массой радужных прожилок, но у Фаститокалона они были все такими же белыми, как в тот момент многовековой давности, когда пламя Авернского озера выпило из них весь цвет – в утро Падения.

Он подумывал об отъезде в Шотландию, чтобы тосковать в более подходящей обстановке.

«– А кто он? – спросил у нее Крансвелл.
– Фасс… он… старый друг семьи? Честно говоря, довольно трудно точно определить, что он такое. То есть я с рождения знаю его, он был одним из близких друзей моего папы и выглядит именно так столько, сколько я его помню. Э… понимаете, было бы очень неудобно усадить его и сказать: «Эй, я все собиралась тебя спросить, ты вообще-то что за существо?»

Я почти уверен, что представляться Гласом Божьим, не являясь на самом деле Гласом Божьим, – это то, чего Небеса не одобрят. Место занято, знаете ли.

Мое имя Сэмаэль, но в рамках данной ситуации вам, наверное, стоит считать меня Сатаной.

Однако день был такой, когда по-настоящему глупые решения кажутся удивительно привлекательными.

- ... я привык представлять себе врачей несколько иначе.

• Костюм-тройка и карманные часы остались дома, - суховато отозвалась она. - Но мой черный саквояж при мне, если это вас успокоит.

Он не мог себе такого представить, не мог понять, как относиться к себе иначе, чем к пятну на ткани реальности, прискорбной кляксе в тетради мира.

– Вы правда водили машину «Скорой помощи» во время бомбардировок Лондона?
– Правда. – Чайник закипел, и он встал, чтобы заварить чаю. – И я свободно говорю на четырех языках, а на пятом и шестом – очень плохо, штопаю носки, танцую танго, не говоря уже о волнующе-опасных укусах в шею… и фокусу с летучей мышью.