Цитаты из книги Atonement

Рассказ – прямая и простая форма, не терпящая никакого зазора между автором и читателем, никаких посредников с их амбициями и бесталанностью, никакого недостатка времени, никаких ограничений в аксессуарах.

Принять вызов - все равно что нырнуть в холодный бассейн в начале июня, нужно просто заставить себя это сделать.

Воображение само по себе источник тайн: начиная писать рассказ, нельзя было никому ничего говорить. Словесная игра – вещь слишком зыбкая, уязвимая, слишком сокровенная, чтобы посвящать в нее кого бы то ни было.

«Смысл моей жизни». Не существования, а жизни. Важное различие.

Знала она также и то, что при любых обстоятельствах первое, о чем она будет печься, это собственный душевный покой; эгоизм и доброту лучше всего не противопоставлять друг другу.

ведь далеко не все, что делает человек, особенно когда остается один, поддается логическому объяснению

Я буду ждать тебя. Возвращайся.

Она предлагает возможность оправдания. Но не ради него. Он-то не сделал ничего дурного. Неужели он должен быть ей за это благодарен? Брайони делает это ради себя, потому что собственное преступление не даёт ей жить.

Зовите любовь,  а то ведь она может и не прийти.

В жизни каждого человека существует период, когда он жаждет ярких и нетривиальных ответов, в свою очередь, рождающих новые наивные, но кажущиеся жизненно важными вопросы.

Одна мысль неизбежно тянет за собой другую, одно чудо рождает другое: интересно, все остальные чувствуют в себе жизнь так же, как она?

Дети ненавидят щедро и причудливо. Их ненависть немногого стоит. А вот стать объектом ненависти взрослого - все равно что принять посвящение в серьезную новую жизнь.

Не всякое признание идет на пользу.

Им обоим за шестьдесят - возраст, в котором люди начинают тешить себя мыслью, будто семьдесят семь - еще не старость.

Он не удостоил их объяснениями. Он поставил себе цель – выжить, потому что у него была для этого важная причина.

Несмотря на свое увядание, я по-прежнему ощущала себя прежней, той, какой была всегда. Молодым это объяснить трудно. Мы можем выглядеть в их глазах ископаемыми рептилиями, но все равно мы с ними – одной крови.

Разве писание не есть разновидность того же парения, доступная форма полета, не чудо воображения?

Он не мог бы объяснить причину своего оптимизма, просто был счастлив и, следовательно, обречен на успех.

Трудно долгое время хлестать палкой по крапиве и не сочинить какую нибудь историю.

Описание слабостей персонажа неизбежно чревато саморазоблачением: читатель невольно заподозрит, что она описывает себя, — разве могло быть иначе?