The Metamorphoses

Воору­жил его бог, и сжег его он же.
Пеп­лом он стал, и оста­лось уже от героя Ахил­ла
Малая толи­ка, чем едва бы напол­ни­лась урна.
Сла­ва, одна­ко, жива и собою весь мир напол­ня­ет.
Мера такая ему соот­вет­ст­ву­ет, в этом вели­чье
Стал несрав­не­нен Пелид [Ахилл] и пучин не зна­ет Аида.
Щит его спор воз­будил, по нему дога­дать­ся ты мог бы,
Чьим был он рань­ше щитом. О доспе­хе сра­зи­лись доспе­хи.

Сон же из сон­ма сво­их сыно­вей вызы­ва­ет Мор­фея, —
Был он искус­ник, горазд под­ра­жать чело­ве­чьим обли­чьям, —
Луч­ше его не сумел бы никто, как пове­ле­но было,
Выра­зить поступь, чер­ты чело­ве­ка и звук его речи.

- Сон, всех сущих покой! Сон меж­ду бес­смерт­ных тишай­ший!
Мир души, где не ста­ло забот! Сер­дец усла­ди­тель
После днев­ной суе­ты, воз­рож­даю­щий их для работы!

Но непри­мет­но бежит, усколь­за­ет лету­чее вре­мя,
Нет ниче­го мимо­лет­ней годов.

Дур­ные зако­ны
Сам себе дал чело­век, и то, что при­ро­да про­ща­ет,
Зависть люд­ская клей­мит.

И создал он [Пигмалион] образ, — подоб­ной
Жен­щи­ны свет не видал, — и свое полю­бил он созда­нье.
Было деви­чье лицо у нее; совсем как живая,
Буд­то с места сой­ти она хочет, толь­ко стра­шит­ся.
Вот до чего скры­ва­ет себя искус­ст­вом искус­ство!

Спар­те позо­ра в том нет, что она роди­ла Гиа­цин­та;
Чтут и доныне его; что ни год, по обы­чаю пред­ков,
Сла­вят тор­же­ст­вен­но там Гиа­цин­тии — празд­ник весен­ний.

ДРИОПА: Пусть [мой сын] лишь боит­ся озер
И цве­тов не сры­ва­ет с дере­вьев,
Да и кустар­ни­ки все пусть пло­тью богов почи­та­ет...

Толь­ко тиринф­ский герой [Геракл] отре­шил­ся от смерт­но­го тела,
Луч­шею частью сво­ей рас­цвел, стал ростом казать­ся
Выше и страх воз­буж­дать вели­чьем и важ­но­стью новой.
И все­мо­гу­щий отец в колес­ни­це чет­вер­кой вос­хи­тил
Сына сре­ди обла­ков и вме­стил меж лучи­стых созвездий.

АХЕЛОЙ: После того, побеж­ден­но­му, мне оста­вал­ся лишь тре­тий
Образ — быка... бес­по­щад­ной рукой он [Геракл] лома­ет мой креп­кий
Рог, захва­чен­ный им, и сры­ва­ет, чело иска­жая.
Ним­фы пло­да­ми мой рог и цве­та­ми души­сты­ми пол­нят,
И освя­ща­ют, — и он пре­вра­ща­ет­ся в Рог изоби­лья.

СКИЛЛА: Сам вра­та запи­ра­ет отец. Его одно­го лишь,
Бед­ная, ныне боюсь; один он — жела­ньям поме­ха.
Если б по воле богов не иметь мне отца! Но ведь каж­дый —
Бог для себя. Судь­бой отвер­га­ют­ся сла­бо­го прось­бы.

Цар­ские баш­ни [Ниса] в упор при­мы­ка­ли к сте­нам звон­ко­звуч­ным,
Где, по пре­да­нью, была золотая при­став­ле­на лира
Сыном Лато­ни­ным. Звук той лиры был в камне сохра­нен.

Настоль­ко зем­ля чуж­да наслаж­де­ний все­це­лых,
И про­ни­ка­ет все­гда в весе­лье забота!

Но лишь в бесе­ду всту­пил и за пра­вую взял ее руку
Гость [Ясон] и о помо­щи стал про­сить ее голо­сом тихим,
Мужем ей стать обе­щал, — ска­за­ла она [Медея] со сле­за­ми:
«Вижу, что́ делаю, — нет, меня не незна­ние прав­ды
Вво­дит в обман, но любовь. Тебя я спа­су сво­им даром,
Ты же — спа­сен­ный — кля­нись!»

МЕДЕЯ: Станет супру­гом моим Эсо­нид [сын Эсо­на, Ясон], — а его не сме­ни­ла
Я ни на что, чем бога­та зем­ля, — и счаст­ли­ва буду,
Мило­стью Веч­ных гор­да, и звезд кос­нусь голо­вою.

Выш­ние боги, увы, — как мно­го в груди чело­ве­ка
Тьмы бес­про­свет­ной!

НИОБА: Счаст­ли­ва я: кто бы стал отри­цать? И счаст­ли­вой оста­нусь.
Кто усо­мнит­ся? Меня обес­пе­чи­ло чад изоби­лье.
Так я могу­ча, что мне повредить не в силах Фор­ту­на.

- Не все пре­клон­но­го воз­рас­та свой­ства
Сле­ду­ет нам отвер­гать: с года­ми явля­ет­ся опыт.