Синдром Петрушки

Зеркало, хм! Глупство, они готовы часами стоять перед зеркалом с куклой и смотреть на неё - туда... Но я говорю: "там", это и есть - "там", а не "здесь". Когда ты работаешь с куклой, она должна быть "здесь" - у плеча, у сердца... ...Когда они говорят мне - работать перед зеркалом, я отвечаю - ты смотришь в зеркало и видишь её "Там", значит, водишь в это время "ту" куклу, а не эту, что в твоих руках. Они ничего не понимают в консепции кукловождения!

Ради ее здоровья надо было еще ждать, еще терпеть, еще кормить своим сердцем ежеутреннюю бобылью тоску...

...Но я останусь здесь.
Я здесь останусь.
Я должен оставаться здесь - покуда есть ты, моя любовь...

Чайник вздохнул, будто вспомнил что‑то свое, стариковское, пригорюнился на две‑три секунды и вдруг встрепенулся и басовито забормотал, все горячее и убедительней, кипятясь, то и дело срываясь на сиплый вой, пока не заголосил во всю ивановскую… но тут‑то его, скандалиста, и прикрутили.

Теперь я понимаю, что составляло основу характера этого человека: осознание полной своей безнаказанности - одна из типичных черт подземных...

Главным украшением его «кавалерки» – маленькой комнаты с туалетом (ванной не было), куда я однажды заглянул без спросу, – была великолепно исполненная довоенная реклама польских презервативов, на мой нынешний взгляд, гениально простая: один только фирменный знак «Ultra Gum», с надписью под ним: «Predzej ci serce peknie!» – «Скорее сердце у тебя лопнет!»

– Помните, в какой это книжке мертвецу кричат: «Лазарь, пошел вон!» – и тот подымается и идет себе?
Я представил эту картину: мой друг в образе Иисуса, воскрешающего крашенную, как бордельная достопримечательность, нелепую старуху: «Хана, пошла вон!»
– Боюсь, это из евангелий, – сказал я.
– Что вы говорите! – удивилась она.

Такая бесшабашная безмозглая доверчивость ко всем и во всем, которая только и бывает у девочек, воспитанных не мамой, а черт знает кем.

Он никогда не заискивал перед детьми и вообще мало обращал на них внимания. В своей жизни он любил только одного ребенка – ту, уже взрослую девочку, что выздоравливала сейчас в иерусалимской клинике. Именно в состоянии начальной ремиссии она имела обыкновение строчить ему гневные окончательные письма.

– Она умерла, – с той же улыбкой ответил профессор.
– О, простите… я не…
– Зачем же извиняться! Бросьте. Моя жена прожила бурную счастливую жизнь, сменила четырех мужей – я четвертый и самый пристойный, другие еще хуже.