Gravity's Rainbow

... он набрал порядочно Мудрости: в Природе есть некая жизненная сила, а в бюрократии — ничего подобного. Никакой мистики. Все сводится, как и положено, к желаньям конкретных людей. Женщины, конечно, среди них тоже есть, благослови боженька их пустые головенки. Но выживание зависит от того, насколько сильны желанья — или насколько лучше соседа ты изучил Систему и как ею пользоваться. Это работа, только и всего, и тут нет места ни для каких внечеловеческих тревог — они лишь расслабляют, обабливают волю: человек либо потакает им, либо сражается с ними и побеждает, und so weiter.

Снижение численности живорожденных гереро в предыдущем поколении интересовало медиков по всей Южной Африке. Белые следили в тревоге – так они наблюдали бы чуму рогатого скота. Вот досада – видеть, как год от года сокращается подданное население. Что это за колония без смуглых аборигенов? В чем забава, если все они решили повымереть? Громадный кус пустыни – ни тебе служанок, ни батраков, ни рабочих на стройках или в шахтах… стоп, ну-ка погоди минутку – точно, это ж Карл Маркс, коварный старый расист, удирает, стиснув зубы и воздев брови, делает вид, будто речь только о Дешевой Рабсиле и Заморских Рынках… Нет-нет. Колонии – это гораздо, гораздо серьезней. Колонии – отхожие места европейской души, где человеку дозволительно спустить штаны и расслабиться, упиваясь вонью собственного дерьма. Наброситься на изящную жертву, ревя, как заблагорассудится, и пить ее кровь, не скрывая радости. Каково? Здесь допустимы барахтанья и гон, здесь можно погрузиться в шелковистость, в восприимчивый мрак объятий, густых кучеряшек, подобных тем, что покрывают и его запретные гениталии. Здесь растут мак, и каннабис, и кока, зеленые и роскошные, цветом и формою не похожие на смерть, как спорынья и поганка, паразит и гриб Европы. Христианская Европа – всегда смерть, Карл, смерть и подавление. А там, в колониях, можно радоваться жизни, жизни и чувственности во всех проявлениях, и никакого вреда Метрополии, ничто не замарает соборов, белых мраморных статуй, возвышенных помыслов… В Метрополию не донесется ни словечка. Так обширны здешние безмолвия – поглощают любые поступки, сколь ни грязны они, сколь ни животны…

No joy, no real surrender. Only the demands of the Operation. Each of us has his place, and the tenants come and go, but the places remain. . . .
It wasn't always so. In the trenches of the First World War, English men came to love one another decently, without shame or make-believe, under the easy likelihoods of their sudden deaths, and to find in the faces of other young men evidence of otherworldly visits, some poor hope that may have helped redeem even mud, shit, the decaying pieces of human meat. ... It was the end of the world, it was total revolution (though not quite in the way Walter Rathenau had announced): every day thousands of the aristocracy new and old, still haloed in their ideas of right and wrong, went to the loud guillotine of Flanders, run day in and out, on and on, by no visible hands, certainly not those of the people—an English class was being decimated, the ones who'd volunteered were dying for those who'd known something and hadn't, and despite it all, despite knowing, some of them, of the betrayal, while Europe died meanly in its own wastes, men loved. But the life-cry of that love has long since hissed away into no more than this idle and bitchy faggotry. In this latest War, death was no enemy, but a collaborator. Homosexuality in high places is just a carnal afterthought now, and the real and only fucking is done on paper. ...
*