Winesburg, Ohio

Хотел бы я, чтобы люди хоть немного разобрались в бабах. Они ниспосланы нам, чтобы мы не могли сделать землю приличным местом. Коленце природы. Тьфу!

...он возненавидел жизнь и ненавидел ее всей душой, с упоением поэта. В первую голову – женщин. «Стервы» – так он их называл. К мужчинам он относился немного иначе. Мужчин он жалел. «Да разве есть на свете человек, чтобы не сидел под башмаком у какой-нибудь стервы?» – спрашивал он.

Уош Вильямс, уайнсбургский телеграфист, был самым уродливым созданием в городе. Утроба неохватная, шея тонкая, ножки слабые. Грязный. Нечистым в нем было все. Белки глаз – и те казались замусоленными.

...она <...> заставляла себя мужественно посмотреть в лицо правде – что многие люди должны жить и умирать в одиночку, даже в Уайнсбурге.

Ее воображение, словно пробудившийся от крепкого сна ребенок, резвилось в комнате. Что-то в глубине ее души не желало тешиться фантазиями и требовало от жизни прямого ответа.

Что есть гниение? Тот же огонь. Оно сжигает дерево и другие вещества. Никогда об этом не задумывались? Конечно, нет. Вот этот вот тротуар, вот этот магазин фуражный, вон те деревья на улице – всё в огне. Горят. Понимаете, гниение происходит все время. Безостановочно. Вода и краска его не остановят. А если вещь железная – что тогда? Она ржавеет, понятно? А это – тоже огонь. Мир в огне.

Оседлав идею, Джо подчинял себе всех. Его личность приобретала исполинские масштабы. Он подминал человека, с которым говорил, сокрушал человека, сокрушал всех – всех, до кого досягал его голос.

Джо был маленького роста и по характеру не похож ни на кого в городе. Он напоминал крохотный вулканчик, который много дней молчит и вдруг выбрасывает пламя.

Извечное женское желание, чтобы ей владели, овладело Луизой...

...ей казалось, что если тебя крепко обнимают и целуют – в этом и есть весь секрет жизни...

Ей казалось, что между нею и всеми остальными людьми на свете возведена стена, что она живет на самой границе какого-то внутреннего теплого круга жизни, вполне открытого и понятного другим. У нее возникла навязчивая мысль, что одного лишь отважного поступка с ее стороны достаточно, чтобы все ее отношения с людьми стали совершенно другими, и что через такой поступок можно войти в другую жизнь – как входишь в комнату, распахнув двери.

И, ответив на какой-нибудь вопрос, перед которым весь класс пасовал, она радостно улыбалась. «Видите, ведь я за вас старалась, – словно говорили ее глаза. – Вы можете не беспокоиться. Я отвечу на все вопросы. Пока я тут, всему классу будет легко».

Генри Стрейдер, старик, работавший на ферме с тех времен, когда она перешла к Джесси, и ни разу на памяти людей не пошутивший, каждое утро выкрикивал одну и ту же шутку. Давида она так потешала, что он смеялся и хлопал в ладоши. «А ну-ка, поди сюда, погляди, – кричал старик. – У дедкиной белой кобылы черный чулок порвался!»

У него возникла мысль, что заблудиться и хлебнуть страху в темноте – вовсе не велика важность. Он подумал, что тысячу раз согласился бы перетерпеть такой страх – лишь бы наверняка найти в конце долгого черного пути такую милую женщину, какой вдруг стала мать.

Джесси думал, что ему как истинному рабу Божьему должно принадлежать все пространство, по которому он прошел.

Нынче у фермера, стоящего возле печки в деревенской лавке, голова до отказа забита словами других людей. Газеты и журналы нагрузили его полностью. Многое из прежнего дикого невежества, в котором была и какая-то прекрасная детская невинность, исчезло навсегда. Фермер у печки – брат городского человека, и если вы послушаете его, то найдете, что он говорит так же бойко и бессмысленно, как самый примерный из нас, горожан.

«Я пришел на эту землю исполнить Божий труд», – объявлял он громким голосом, и маленькая фигурка его выпрямлялась, и казалось ему, что-то вроде нимба загорается над ним в знак Божьего одобрения.

Он много бы дал, чтобы обрести покой, и жил в страхе, что покоя-то как раз ему не найти.

Джесси Бентли был фанатик. Человек, который родился не вовремя и не к месту, и страдал от этого, и причинял страдания другим.