Цитаты из книги Ум во благо

Однако все может обстоять еще хуже. Есть основания полагать, что возникновение «ответственного» потребления может оказаться (с точки зрения равновесия) даже вредным. Психологи обнаружили[256] явление, названное приобретением «морального права» (moral licensing): сделав доброе дело, люди нередко «компенсируют» это тем, что совершают меньше благих поступков в будущем. В рамках эксперимента[257] участникам предложили выбрать товар либо «зеленый» (вроде энергосберегающей лампочки), либо обычный (вроде лампы накаливания), а после выполнить предположительно никак не связанное задание на зрительное восприятие. На дисплее демонстрировался пересеченный по диагонали квадрат, и в нем вспыхивали комбинации из 20 точек. Испытуемые должны были нажимать на клавишу, чтобы обозначить, где больше точек – справа от диагонали или слева от нее. Правильный ответ был всегда очевиден, и экспериментаторы подчеркивали важность максимальной точности, говоря испытуемым, что результаты будут использованы при планировании других экспериментов. Однако испытуемым было сказано, что им заплатят 0,5 цента всякий раз, когда они покажут, что точек больше слева, и 5 центов – если справа. Таким образом, у них был мотив солгать, и за ними никто не следил. Более того, испытуемым разрешили самим брать плату из конверта, так что у них имелась и возможность украсть. Что же произошло? Люди, купившие «зеленый» товар, в гораздо большей степени оказались склонны и солгать, и украсть, чем те, кто приобрел обычный товар. Их демонстрация «ответственного» поведения подсознательно давала им право действовать неэтично, если представится случай. Поразительно, что эффект «морального права» можно вызвать, просто сказав, что ты сделал что-нибудь хорошее. Половину участников эксперимента попросили представить, что они помогают иностранному студенту, попросившему разобраться в лекции. Впоследствии, когда им предоставили шанс, они пожертвовали на благотворительность значительно меньше, чем вторая половина участников, которых не просили воображать, что они помогают иностранному студенту. Получение «морального права» показывает, что люди нередко сильнее озабочены тем, чтобы показаться или почувствовать себя хорошими, нежели тем, чтобы действительно делать добро. Если вы «вносите лепту», покупая энергосберегающую лампочку, то ваш статус хорошего человека будет поставлен под сомнение с меньшей вероятностью, чем если вы украдете немного денег.

К сожалению, многие популярные способы[233] уменьшить эмиссию парниковых газов очень неэффективны. Вот одна из распространенных рекомендаций: выключайте электронные устройства, которыми не пользуетесь в данный момент, а не держите их в режиме ожидания. Однако это мало что дает по сравнению с другими доступными вариантами. Одна горячая ванна добавляет к вашему углеродному следу больше, чем на год оставленное в розетке зарядное устройство для телефона. А если телевизор целый год держать в режиме ожидания (у этого прибора один из худших показателей потребления энергии), это добавит к вашему углеродному следу меньше, чем всего два часа езды на машине. Другой совет гласит: выходя из комнаты, выключайте свет. Однако на освещение приходится лишь 3 % домашнего потребления энергии, так что даже если никогда не пользоваться освещением в доме, вы сэкономите гораздо менее 1 т выбросов.[234] Полиэтиленовые пакеты[235] также вызывали серьезную озабоченность, но, по самым щедрым оценкам, если перестать ими пользоваться, вы сэкономите в год лишь 100 кг СО2-эк, то есть 0,4 % следа. Аналогично переоценивают пользу от покупки товаров местного производства: на транспортировку продуктов питания приходится всего 10 % углеродного следа,[236] а 80 % приходится на производство. Так что куда важнее то, какие продукты вы покупаете, а не то, где они произведены. Отказываясь раз в неделю от красного мяса[237] и молочных продуктов, вы добьетесь куда большего сокращения углеродного следа, чем покупая продукты исключительно местного производства. На самом деле одна и та же пища порой дает больший углеродный след, будучи произведена на месте, а не импортирована. Так, углеродный след помидоров, выращенных в Северной Европе,[238] впятеро превышает углеродный след испанских помидоров – из-за необходимости отопления и освещения теплиц выбросы многократно превышают те, что возникают при транспортировке товара. Самые эффективные способы сокращения эмиссии следующие: снизить потребление мяса (особенно говядины[239] – примерно на 1 т СО2-эк в год), меньше путешествовать (ездите на машине вдвое меньше,[240] и это уберет 2 т СО2-эк в год; откажитесь от одного перелета[241] из Лондона в Нью-Йорк и обратно – и уберете еще 1 т), меньше пользоваться электричеством и газом дома (особенно если утеплить чердак[242] – в отдельно стоящем доме это сэкономит 1 т СО2-эк).

Представьте, что вы спасаете жизнь: входите в горящее здание, выбиваете ногой дверь, бросаетесь в дым и пламя и выносите ребенка. Этот поступок пребудет с вами всю оставшуюся жизнь. Спаси вы жизни нескольких человек (на этой неделе бросились в горящее здание, на следующей спасли утопающего, еще через неделю увернулись от пули), вы решили бы, что у вас особенная жизнь. Попали бы в новости. Стали героем. Но вы можете сделать гораздо больше. Согласно подсчетам, цена спасения жизни в развивающихся странах[91] – около 3,4 тыс. долларов (или 100 долларов за 1 QALY). Это небольшая сумма, и большинство жителей развитых стран может ежегодно жертвовать столько, сохраняя привычный уровень жизни. Вместо того чтобы спасать одну жизнь, мы могли бы спасать одну жизнь каждый год своей работы. Жертвовать на благотворительность – далеко не так эффектно, как высаживать дверь, но ничуть не менее эффективно. Путем простого пожертвования на самые эффективные благотворительные проекты мы можем спасти десятки жизней.

Экономисты также считают, что инновационное предпринимательство страдает от дефицита предложения на рынке. По оценкам профессора Йельского университета Уильяма Нордхауса,[283] инноваторы собирают всего 2 % формируемой ими ценности (то есть на каждый доллар прибыли инновационной компании общество получает 50 долларов). Став предпринимателем-инноватором, вы в среднем приносите обществу выгоду, сильно превышающую свою зарплату. Линкольн Кверк выбрал именно этот вариант. Бросив магистратуру, он открыл компанию Wave, облегчившую иммигрантам отправку денег в родные страны. В настоящее время иммигрантам, если они хотят отправить перевод, приходится пользоваться услугами Western Union или MoneyGram. Для этого надо идти в офис, да еще и платить комиссию (10 %). Линкольн Кверк вместе с Дрю Дурбином написали программу, которая позволяет отправлять переводы с мобильного телефона в США на мобильный телефон в Кении, и берут за пересылку всего 3 %. На данный момент они сосредоточены на Кении, потому что там особенно развита инфраструктура под данный проект, однако планируют расширяться. Потенциальный положительный эффект этой идеи огромен. Годовая сумма денежных переводов в мире[284] – более 400 млрд долларов (в несколько раз больше мирового бюджета международной помощи). Таким образом, стартап Линкольна за счет снижения стоимости переводов всего на несколько процентов ежегодно увеличивает финансовый поток из богатых стран в бедные на десятки миллиардов. Годовая сумма переводов в Кению лишь из Мэриленда составляет 350 млн долларов. Таким образом, Wave в одном американском штате[285] смогла увеличить ежегодные поступления в Кению на 24 млн долларов. Спустя всего несколько месяцев у Wave уже тысячи пользователей, и они перевели на родину миллионы.

из дополнительных денег, которые тратятся на «честно произведенные» товары, в собственные руки крестьян попадает очень малая часть. Остальное забирают посредники. Фонд Fairtrade Foundation не приводит данных, какая доля надбавки достается производителям кофе, но независимые исследователи дали кое-какие оценки. Консультант Всемирного банка Питер Гриффитс на примере одной английской сети кафе вычислил: экспортерам в беднейших странах достается менее 1 % надбавки[226] за «честно произведенный» кофе. Финские профессора Йони Валкила, Пертти Хапаранда и Ниина Ниеми выяснили, что до стран-производителей доходит лишь 11 % надбавки[227] к цене продаваемого в Финляндии «честно произведенного» кофе. Профессор Бернард Килиан и его коллеги из Центральноамериканского института делового администрирования (INCAE) обнаружили, что хотя в США «честно произведенный» кофе продается дороже обычного на 5 долларов за фунт, производители получают лишь 40 центов с фунта[228] товара (8 %). (Для сравнения: если вы жертвуете GiveDirectly 1 доллар, беднякам достается 90 центов.) Наконец, даже те небольшие деньги, которые доходят до производителей, не обязательно трансформируются в повышенные заработки. Эта надбавка гарантирует более высокую цену на товары от организаций, имеющих сертификат ответственного производства, но не повышение закупочной цены для крестьян, которые работают на эти организации. Профессор Кристофер Крамер из Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета возглавлял команду исследователей, четыре года изучавших заработок работников «ответственных» предприятий в Эфиопии и Уганде.[229] Они выяснили, что эти работники, как правило, получали более низкую зарплату и имели худшие условия труда, нежели работники аналогичных потогонных предприятий, а также – что самые бедные часто не имеют доступа к социальным проектам, которые система «честного» производства выдает за свой главный успех. Крамер отметил: Английскую публику заставили поверить,[230] что, переплачивая за кофе, чай и цветы с сертификатом, она изменит к лучшему жизнь бедных африканцев. Тщательный сбор данных и их анализ в рамках этого четырехлетнего проекта показывают, что в районах проведения исследования «честное» производство не стало эффективным механизмом улучшения жизни работников – беднейшего сельского населения. Независимые исследователи пришли практически к тем же выводам. Хотя данных мало (и это само по себе внушает беспокойство), можно с уверенностью сказать, что сертификация «ответственного» производства не улучшила жизнь сельскохозяйственных рабочих.[231] Даже в исследовании, проведенном по заказу фонда Fairtrade Foundation, сказано, что «данных о влиянии участия в „ответственном“ производстве на работников недостаточно».[232]

Исследования показывают, что наибольшее удовлетворение приносит дело, отвечающее пяти характеристикам (психологи называют это теорией основных характеристик труда): Автономность. В какой степени вы контролируете ход выполнения задания? Ощущение завершенности. В какой степени работа включает выполнение доли работы так, чтобы ваш вклад в результат был очевиден, а не просто являлся частью общего дела? Разнообразие. В какой степени работа требует выполнения разнообразных действий, применения различных навыков и умений? Обратная связь. Легко ли понять, как вы справляетесь с работой? Вклад. В какой степени ваша работа "приносит пользу" (положительный вклад в благополучие других людей)?

На самом деле экономисты и правого, и левого толка[217] не сомневаются в том, что потогонные фабрики для населения бедных стран – это благо. По словам нобелевского лауреата, экономиста левых взглядов Пола Кругмана, «преобладает мнение, что расширение занятости этого типа – невероятно хорошая новость для бедняков мира». Джеффри Сакс, экономист из Колумбийского университета и один из главных сторонников помощи живущим в нищете, заявил: «Меня заботит[218] не то, что потогонных фабрик слишком много, а то, что их слишком мало». Причина широкой их поддержки экономистами заключается в том, что производство с низкой зарплатой[219] и широким применением ручного труда является для экономики, ориентированной на сельское хозяйство, своеобразным трамплином. Европа и Северная Америка, где в эпоху Промышленной революции применялось потогонное производство, в итоге пришли к куда более высоким стандартам жизни. Эта стадия развития длилась более ста лет, потому что индустриализация была новым явлением. В XX же веке некоторые государства прошли этот этап гораздо быстрее. Четыре восточноазиатских «тигра» являют собой пример форсированного развития. Гонконг, Сингапур, Южная Корея и Тайвань, будучи в начале XX века бедными сельскохозяйственными регионами, к середине столетия эволюционировали в ориентированные на потогонное производство страны и в последние десятилетия превратились в ведущие индустриальные державы.

Хороший претендент на звание лучшей программы в истории – это победа над оспой[79]. Это страшное заболевание. Выздоровевшие остаются изуродованными, а около 30 % больных умирает. Лишь в XX веке оспа погубила более 300 млн человек. К счастью, в 1977 году ее искоренили. Осознать, насколько это великое достижение, трудно, поэтому позвольте привести сравнение. Предположим, в 1973 году мы добились мира во всем мире. Сколько смертей это предотвратило бы? На этот период пришлось правление красных кхмеров, геноцид в Руанде, две войны в Конго, теракты 11 сентября 2001 года, войны в Афганистане и Ираке. Если подсчитать число жертв всех войн, случаев геноцида и терактов с 1973 года, мы получим страшные 12 млн человек. До победы над оспой ежегодно от этого заболевания умирало 1,5–3 млн человек[80]. То есть ликвидация оспы за 40 лет спасла 60–120 млн жизней. Это один из примеров помощи[81], спасшей впятеро больше людей, чем гипотетический мир во всем мире.

Что касается пользы для здоровья,[62] то экономисты десятки лет изучали эти вопросы. Они разработали систему подсчета добавленных лет жизни с поправкой на качество (Quality-Adjusted Life Year, или QALY), чтобы облегчить расстановку приоритетов в здравоохранении. В основу индекса QALY (произносится – «куали») положена идея, что существует два способа принести здоровью пользу. Во-первых, можно «спасти чью-либо жизнь». (Я ставлю кавычки, потому что спасение жизни здесь означает ее продление.) Второй путь принести человеку пользу – это улучшить качество его жизни. От мигрени не умирают, но я сам отлично знаю, что жить без нее проще. Показатель QALY сочетает эти два подхода. Для оценки того, насколько плохи разные заболевания или увечья, учитываются данные о компромиссах, на которые люди готовы пойти. Например, в среднем люди оценивают жизнь с нелеченым СПИДом как 50 % жизни в полном здравии[63], после инсульта – 75 %, с умеренной депрессией – всего в 30 %.