Полное собрание романов в одном томе

Вошел человек неопределенных лет, с неопределенной физиономией, в такой поре, когда трудно бывает угадать лета; не красив и не дурен, не высок и не низок ростом, не блондин и не брюнет. Природа не дала ему никакой резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, другие - Иваном Васильичем, третьи - Иваном Михайлычем.
Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который увидит его в первый раз, скажут имя его - тот забудет сейчас, и лицо забудет; что он скажет - не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и других особенностей, как особых примет на теле, в его уме нет.
Может быть, он умел бы по крайней мере, рассказать все, что видел и слышал, и занять хоть этим других, но он нигде не бывал: как родился в Петербурге, так и не выезжал никуда; следовательно, видел и слышал то, что знали и другие.
Симпатичен ли такой человек? Любит ли, ненавидит ли, страдает ли? Должен бы, кажется, и любить, и не любить, и страдать, потому что никто не избавлен от этого. Но он как-то ухитряется всех любить. Есть такие люди, в которых, как ни бейся, не возбудишь никак духа вражды, мщения и т. п. Что ни делай с ними, они всё ласкаются. Впрочем, надо отдать им справедливость, что и любовь их, если разделить ее на градусы, до степени жара никогда не доходит. Хотя про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры, а, в сущности, они никого не любят и добры потому только, что не злы.
Если при таком человеке подадут другие нищему милостыню - и он бросит ему свой грош, а если обругают, или прогонят, или посмеются - так и он обругает и посмеется с другими. Богатым его нельзя назвать, потому что он не богат, а скорее беден; но решительно бедным тоже не назовешь, потому, впрочем, только, что много есть беднее его.
Он имеет своего какого-то дохода рублей триста в год, и сверх того, он служит в какой-то неважной должности и получает неважное жалованье: нужды не терпит и денег ни у кого не занимает, а занять у него и подавно в голову никому не приходит.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше, так, чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать и то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да и скажет только: "Оставьте, я после посмотрю… да, оно почти так, как нужно".
Никогда не поймаешь на лице его следа заботы, мечты, что бы показывало, что он в эту минуту беседует сам с собою, или никогда тоже не увидишь, чтоб он устремил пытливый взгляд на какой-нибудь внешний предмет, который бы хотел усвоить своему ведению.
Встретится ему знакомый на улице. "Куда?" - спросит. "Да вот иду на службу, или в магазин, или проведать кого-нибудь". - "Пойдем лучше со мной, - скажет тот, - на почту или зайдем к портному, или прогуляемся", - и он идет с ним, заходит и к портному, и на почту, и прогуливается в противуположную сторону от той, куда шел.
Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на свет, очень немногие замечают его в течение жизни, но, верно, никто не заметит, как он исчезнет со света; никто не спросит, не пожалеет о нем, никто и не порадуется его смерти. У него нет ни врагов, ни друзей, но знакомых множество. Может быть, только похоронная процессия обратит на себя внимание прохожего, который почтит это неопределенное лицо в первый раз достающеюся ему почестью - глубоким поклоном; может быть, даже другой, любопытный, забежит вперед процессии узнать об имени покойника и тут же забудет его.
Весь этот Алексеев, Васильев, Андреев, или как хотите, есть какой-то неполный, безличный намек на людскую массу, глухое отзвучие, неясный ее отблеск.
Даже Захар, который в откровенных беседах, на сходках у ворот или в лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его, всегда затруднялся, когда очередь доходила до этого… положим хоть, Алексеева. Он долго думал, долго ловил какую-нибудь угловатую черту, за которую можно было бы уцепиться, в наружности, в манерах или в характере этого лица, наконец, махнув рукой, выражался так: "А у этого ни кожи, ни рожи, ни ведения!"

"Что могло увлечь его? Пленительных надежд, беспечности - нет! он знал
все, что впереди. Почет, стремление по пути честей? Да что ему в них.
Стоит ли, для каких-нибудь двадцати, тридцати лет, биться как рыба об лед? И
греет ли это сердце? Отрадно ли душе, когда тебе не сколько человек
поклонятся низко, а сами подумают, может быть: "Черт бы тебя взял!"
Любовь? Да, вот еще! Он знает ее наизусть, да и потерял уже способность
любить. А услужливая память, как насмех, напоминала ему Наденьку, но не
невинную, простодушную Наденьку - этого она никогда не напоминала - а
непременно Наденьку-изменницу, со всею обстановкой, с деревьями, с дорожкой,
с цветами, и среди всего этот змеенок, с знакомой ему улыбкой, с краской
неги и стыда... и все для другого, не для него!.. Он со стоном хватался за
сердце.
"Дружба, - подумал он, - другая глупость! Все изведано, нового ничего
нет, старое не повторится, а живи!"
Он никому и ничему не верил, не забывался в наслаждении; вкушал его,
как человек без аппетита вкушает лакомое блюдо, холодно, зная, что за этим
наступит скука, что наполнить душевной пустоты ничем нельзя. Ввериться
чувству - оно обманет и только взволнует душу и прибавит еще несколько ран к
прежним. Глядя на людей, связанных любовью, не помнящих себя от восторга, он
улыбался иронически и думал; "Погодите, опомнитесь; после первых радостей
начнется ревность, сцены примирения, слезы. Живучи вместе, надоедите друг
другу смертельно, а расстанетесь - вдвое заплачете. Сойдетесь опять - еще
хуже. Сумасшедшие! беспрерывно ссорятся, дуются друг на друга, ревнуют,
потом мирятся на минуту, чтоб сильней поссориться: это у них любовь,
преданность! а все вместе, с пеной на устах, иногда со слезами отчаяния на
глазах, упрямо называют счастьем! А дружба ваша... брось-ка кость, так что
твои собаки!"

Желать он боялся, зная, что часто, в момент достижения желаемого"
судьба вырвет из рук счастье и предложит совсем другое" чего вовсе не хочешь

• так, дрянь какую-нибудь; а если, наконец, и даст желаемое, то прежде

измучив истомит, унизит в собственных глазах и потом бросит как бросают
подачку собаке, заставивши ее прежде проползти до лакомого куска, смотреть
на него, держать на носу, завалять в пыли, стоять на задних лапах, и тогда -
пиль!
Его пугал и периодический прилив счастья и несчастья в жизни. Радостей
он не предвидел, а горе все непременно впереди, его не избежишь: все
подвержены общему закончу; всем, как казалось ему, отпущена ровная доля и
счастья и несчастья. Счастье для него кончилось, и какое счастье?
фантасмагория, обман. Только горе реально, а оно впереди. Там и болезни, и
старость, и разные утраты,., может быть еще нужда... Все эти удары рока, как
говорит деревенская тетушка, стерегут его; а отрады какие? Высокое
поэтическое назначение изменило; на него наваливают тяжкую ношу и называют
это долгом! Остаются жалкие е блага - деньги, комфорт, чины... Бог с ними!
О, как грустно разглядеть жизнь, понять, какова она, и не понять, зачем
она!