Белый олеандр

I should know enough by now not to expect anything from life, instead of giving in to Stockholm syndrome.

Why couldn't she tell me she was leaving? Did she think it didn't matter to me, didn't she know how entirely I depended on her?

Now I could dance, but she had left me without music.

She could steal my soul. She was already doing it. But who else did I have, what other beauty was there?

She would have been a good secret agent, I thought, and tried to do the same, but after a while, I wondered if it was a good act or if she had forgotten me entirely.

To them, pain was a country they had heard of, maybe watched a show about on TV, but one whose stamp had not yet been made in their passports.

I'm enjoying my hatred so much more than I ever enjoyed love. Love is temperamental. Tiring. It makes demands. Love uses you. Changes its mind... But hatred, now. That's something you can use. Sculpt. Wield. It's hard or soft, however you need it. Love humiliates you, but hatred cradles you. It's so soothing.

Whenever she turned her steep focus on me, I felt the warmth that flowers must feel when they bloom through the snow, under the first concentrated rays of the sun.

Есть ли внутренняя структура у этого мира, где дети прижимают к себе жирафов со сломанными шеями или ездят в машинах Барби, где мужчины с отрубленными пальцами тоскуют по четырнадцатилетним возлюбленным, а женщины с фигурами порнозвезд призывают Духа Святого?

Теперь они все живут во мне, я вылеплена всеми руками, через которые прошла, — неважно, равнодушными или любящими.

По правде говоря, мне было страшно, так страшно, что я боялась даже говорить об этом, как будто утром приняла кислоту. Ужас мог открыть пасть и проглотить меня целиком, как акула-молот. Что будет дальше? Я не поступала ни в Йель, ни в Школу искусств, я шла в никуда. Раскрашивала номерные таблички, спала с вором. Он сказал, что я могу переезжать к нему, в любое время. Может быть, я научусь взламывать замки, угонять машины. Почему у матери должна быть монополия на преступления?

Кто может измерить ценность человека? Какова, например, ценность четырех вьетнамских ветеранов, играющих в покер по вечерам возле рынка на бульваре Глендейл? Может, весь мир зависит от них, может быть, это мойры или музы. Сезанн нарисовал бы их углем, Ван Гог изобразил бы себя среди них.

Если бы я не рисовала, зачем солнечные лучи падали бы на красную черепицу крыши Касадо, на наш клочковатый газон, на нежные косички зеленого еще лисохвоста, зачем небо вот так прижимало бы все к земле, как подошва гигантского ботинка? Если не рисовать, надо забеременеть или напиться как следует, чтобы все вокруг стерлось, чтобы на переднем плане осталась только я.

Для тебя нет ничего реального, не зависящего от тебя. Всё вокруг лишь сырье, ты перерабатываешь его, чтобы рассказать историю, которая тебе больше по вкусу. Ты никогда не смогла бы просто слушать, как парень играет на гитаре, ты обязательно превратила бы его в стихотворение, поставив себя в центр.

«Мы те, кто разграбили Рим, — сказала она давным-давно, на крыше под луной — вороньим глазом. — Помни, кто ты такая».

Как я могла забыть? Я, ее призрачная дочь, сидящая за пустым столом с карандашами и бумагой, пока она работает над очередным стихотворением. Девочка, мягкая и податливая, как белая глина. Сырье для лепки, кто-то готовый выслушать инструкции и стать ею.

Где-то в изоляционном блоке плачет женщина. Плачет всю ночь. Я пыталась найти ее, пока не поняла, что ее вообще нет в тюрьме. Это ты. Перестань плакать, Астрид. Я тебе запрещаю. Ты должна быть сильной.

Сейчас я смотрела, как она сидит на постели, скрестив ноги, и шепчет своему круглому животу, каким замечательным может быть мир — в нем есть лошади и дни рождения, мороженое и белые кошки. Даже если Ивонна не будет кататься с ребенком на коньках, не проводит в школу, все равно живот чего-нибудь стоит. Сейчас у нее была эта безмятежная радость, эта мечта.