Далі жити

У каждого своя правда. У Мариам она простая, проще не бывает: как бы не болела душа и как бы не плакало сердце, береги в чистоте тот лоскут мира, что тебе доверен. Ведь ничего более для его спасения ты сделать не можешь.

Надо было спешить - скоро начнётся служба по усопшим. Мёртвым она, конечно же, без надобности. Живым она нужней.

Врачи, кивая на ее слабое здоровье, советовали повременить с третьим ребёнком, но она не послушалась и всё-таки родила девочку. Назвала именем погибшей дочери, потому что свято верила - если живет имя, значит, и человек жив.

У Анички было страшнее, хотя кто объяснит, каким мерилом можно измерять боль...

Жизнь слишком коротка, чтобы помнить обиды, отсекай лишнее и живи, не оглядываясь.

Все удивлялись, откуда столько изящества в простой деревенской женщине, вроде и в поле работает, и в реке белье полощет, а выглядит, словно фарфоровая статуэтка: нежная, тонкая, нездешняя.

Прабабушка Нубар рассказывала, что в разбитых людских сердцах так много нерастраченной любви, что Бог потом, когда приходит время, поднимает их на небо, и они растворяют своим сиянием безутешную чернильную мглу. Сатеник часто повторяет, что когда-нибудь сердце ее отца тоже будет озарять мир.

Жизнь имеет смысл, пока есть о ком заботиться, часто повторяет Алексан. Арпине не возражает- смысл спорить, когда все так и обстоит: жизнь имеет смысл тогда, когда есть для кого жить.

Ведь совесть говорит с нами голосами тех, кто ушел. Выключи посторонний звук - и ты ее услышишь.

Прощаются с теми, кому есть что сказать.

Война каждого помечает своим клеймом и никому не дает спастись.

"... Стояло затишье – как раз объявили перемирие и открыли дорогу, ведущую через перевал в большой мир. Но у войны свои правила, и всякое перемирие не что иное, как повод его нарушить..."

Смерть ужасна не фактом своего существования, а тем, как, глумясь и наслаждаясь, она уродует человеческое тело - ведет себя, словно тот недостойный противник, который, добившись своего, потешается над трупом поверженного врага.

– А я слушаю тебя и понимаю, какое оно бывает, если бывает, – счастье. Обожаю тебя, одна конкретная, вполне компактная, а в масштабах Вселенной вообще крохотная причина для счастья.

... хочется, чтобы вечное лето. Чтоб крыши, опаленные солнцем. Чтоб лился жарким полднем на ладони настойчивый стрекот цикад. Чтоб птичий гомон и поздние закаты. Чтоб небо по ночам густое и близкое - встал на цыпочки и зачерпнул полные пригоршни черничного молока. Чтоб ветер шумел в высоких дубовых кронах - так, как умеет только он. Так, словно дышит: хшшш-шшш, хшшш-шшш.

"... Иногда среди покупателей попадаются до того неприятные люди, что он диву дается, как их земля носит: смотрят свысока, хамят, берут продукты с таким видом, словно одолжение делают. К факту их существования он относится со смирением: хочешь не хочешь, а паршивая овца в любом стаде найдется..."

– Женское дыхание глубже и медленнее, – последовало объяснение. – Мужчины же не дышат, а так, балуются. Они и к жизни относятся спустя рукава: не проживают, а прожигают.

Боль можно утихомирить лекарством, холод можно спугнуть теплом, страх можно заболтать. А вот голод ничем не усмиришь и не обманешь, он будет кружить над тобой адовым мороком, измываясь и убивая в тебе все человеческое.

О войне Масис знает ровно то, что знает каждый приграничный житель: однажды начавшись, она может не закончиться никогда. Война будет медленно расползаться, отравляя смрадным дыханием все на своем пути. Каким-нибудь утром она обязательно окажется на пороге вашего дома, и единственный выход, который она вам оставит, – уйти, забрав с собой тех, кто вам дорог.