Посёлок

1) "— Мы не вымрем, — сказал с койки Вайткус. Борода и копна волос на голове скрывали всё лицо. Был виден только красный нос и светлые пятна глаз. — Мы окончательно одичаем.
— Одно и то же, — сказал Томас".

2) "— Ты рассуждаешь, через сколько времени мы начнём ходить на четвереньках? Так я тебе отвечу — раньше все передохнем. И слава Богу".

3) "--...Главная проблема не физическое выживание, а моральное".

4) "— Ты представляешь себе трагедию — последняя свадьба в целой стране?"

5) "— Мы с тобой умрём, — продолжал старик, — но посёлок должен жить. Иначе пропадает смысл нашего с тобой существования".

6) "— За любое знание приходится платить".

7) "— Ты идеалист, Боря. Кусок хлеба сегодня нужнее абстрактных ананасов".

8) "С Диком трудно спорить, потому что, когда он уверен, спора не продолжает, а просто уходит. А самые нужные слова появляются потом, и получается, что Дик берёт верх, даже если не прав".

9) "Ей всегда казалось странным, что другие не знают того, что знает она".

10) "— Я понимаю, но всё равно страшно потерять себя, понимаете? Вот сейчас это я, а скоро меня не будет".

11) "...даже смерть человеку не так страшна, если он знает о продолжении своего рода. Смерть становится окончательной в тот момент, когда с ней пропадаешь не только ты, но и всё, что привязывало тебя к жизни".

12) "...воображение питается лишь тем, что видено и слышано".

13) " "Если у людей нет бумаги, они учат историю наизусть, — говорил он. — "Без истории люди перестают быть людьми" ".

14) "...это великое счастье, что есть на свете руки, которые могут делать тебе добро".

15) "Люди движутся не потому, что я того хочу, но если им будет лучше от моих дел, я буду рад".

16) "Может, люди и не замечали собственного эгоизма, только со стороны ты видишь чужие слабости".

Старый медленно шёл от могилы к могиле. Он всех их знал. Сколько их было шестнадцать лет назад? Кажется, тридцать шесть человек взрослых и четверо детей. А осталось? Девять взрослых и трое из тех детей, что пришли. Трое. Дик, Лиз и Олег. Марьяна родилась уже здесь. И ещё живы двенадцать детей из тех, кто родился в посёлке. Значит, семнадцать лет назад здесь было сорок человек, сейчас двадцать с хвостиком. Простая арифметика. Нет, не простая. Могил куда больше, это все малыши, которые умерли или погибли.

– Ты хочешь успокоить Олега, – отвечала Марьяна, раскачиваясь от боли – она отморозила руки и ободрала их в кровь, когда старалась оживить Томаса и когда они вместе с шатавшимся от слабости Олегом тащили его тело к палатке. – Ты хочешь успокоить Олега, а виноваты мы с тобой. Если бы мы не побежали за козой, Томас был бы жив. – Правильно, – подтвердил Дик, – тебе не надо было бежать за мной. Это глупость, женская глупость. – Неужели ты не винишь себя? – спросила Марьяна. Томас лежал между ними, закрытый с головой одеялом, и как будто присутствовал при их разговоре. – Я не знаю. Я пошел за козой, потому что нам нужно мясо. Нужно всем. Мне меньше других, потому что я сильнее.

Мясо мустангов несъедобно, даже шакал не трогает мустанга. Но у мустангов есть удивительный воздушный пузырь. Животное раздувает его, когда спасается от погони. Тогда мустанг из сухого, поджарого, чем-то схожего с лошадью насекомого превращается в блестящий шар и поднимается в воздух. Его воздушный пузырь эластичен и крепок. Из него получаются оконные пленки, мешки, сумки, пузыри для воды и зерна и многие другие полезные вещи. А девочки в поселке завели моду – радужные легкие накидки – и бегают в них как стрекозы.

В этом месте его размышлений рейка от палатки скрипнула, въехала в трубку ножки стола – и стол, ловко избегнув попытки Павлыша его подхватить, улегся посреди комнаты, разбросав по полу все, что Павлыш успел на него поставить.

Клавдия с некоторым раздражением смотрела, как ее новый биолог ползает по полу, собирая свое добро. Салли, выглянув из камбуза, сказала, разрываясь между жалостью к Павлышу и внутренним трепетом перед Клавдией:

– Может, пока подложим под ножку ящик, а потом Слава отрежет от какого-нибудь дерева сучок и сделает ножку?

– Разумеется, – сухо ответила Клавдия, не глядя на подчиненных, а обратя взор к иллюминатору, за которым темнел затянутый туманом лес. – Не хватало еще притащить на станцию местную микрофлору.

– Один мальчик, – произнес Павлыш, возражая не столько против слов Клавдии, сколько против тона, – притащил домой крокодила, и тот откусил пальчик дедушке.

– Мой муж… – проговорила Клавдия неожиданно, закусила губы и замолчала.

– Не надо, Клавдия, – остановила ее Салли.

– Почему не надо? Пускай он знает.

Клавдия смотрела Павлышу в глаза.

«Господи, – подумал Павлыш, – я и не знал, что ее муж погиб на какой-то ужасной планете».

– Мой муж, – повторила Клавдия, – с которым я рассталась шесть лет назад, чуть не погубил экспедицию в системе Коррак, так как легкомысленно притащил на станцию местное животное.

«И после этого я с ним, разумеется, рассталась, – мысленно закончил за нее фразу Павлыш, – потому что не могла перенести столь вопиющего нарушения инструкций».

Вслух же он сказал:

– Я обещаю вам, Клавдия, никогда не приносить на станцию местных животных.

Клавдия с некоторым облегчением вздохнула – видно, решила воспринять это заявление как серьезное обещание.

Павлыш взял ящик из тех, что уже опорожнила Салли, и подложил его под короткую ножку стола.

– Жаль, что я заболела, – произнесла Лиз. – Я хотела бы пойти с тобой.

– В следующий раз.

– Через три года?

– Через год.

– Через этот год, значит, через три наших года. У меня слабые легкие.

– До зимы еще долго, выздоровеешь.

Олег понимал, что говорит не то, чего ждала от него эта девушка с широким лицом. Когда она говорила о походе, она имела в виду совсем другое: чтобы Олег всегда был вместе с ней, потому что ей страшно, она совсем одна. Олег старался быть вежливым, но не всегда удавалось: Лиз раздражала – ее глаза всегда чего-то просили.

Кристина не была ей матерью. Но они давно жили вместе. Когда они пришли в поселок, Лиз было меньше года, она была самая маленькая. Ее мать замерзла на перевале, а отец погиб еще раньше. Кристина несла Лиз все те дни. Она тогда была сильная, смелая, у нее еще были глаза. Так и остались они вдвоем. Потом Кристина ослепла. Из-за тех же перекатиполе: не знали еще, что делать. Вот и ослепла. Она редко выходит из дома. Только летом, если нет дождя. Все уже привыкли к дождю, не замечают его. А она не привыкла. Если дождь, ни за что не выйдет. А если сухо, сядет на ступеньку, угадывает по шагам проходящих мимо и жалуется. А раньше она была крупным астрономом. Очень крупным астрономом. Лиз как-то сказала Олегу: «Представь себе трагедию человека, который всю жизнь смотрел на звезды, а потом попал в лес, где звезд не бывает, и к тому же вообще ослеп. Тебе этого не понять».

Олег разглядывал Марьяну, будто впервые увидел, даже ложку забыл поднести ко рту. У Марьяны губы как будто нарисованы – четко, чуть темнее к краям, удивительные губы, таких ни у кого больше нет во всем поселке. Хотя она немножко похожа на Сергеева. Совсем немного. Наверное, тоже похожа на мать, только ее матери Олег не помнил. А может быть, на своего деда. Удивительная вещь – генетика. Старый в теплице – яме за сараем, хозяйстве Марьяны – ставил для учеников опыты с горохом. Ну, правда, не с горохом, а со здешней чечевицей. Все сходилось, только с коррективами. Иные наборы хромосом, разумеется, иные. У Марьяны треугольное лицо, скулы и лоб широкие, а подбородок острый, так что глазам на лице места много, и они заняли все свободное место. И очень длинная шея, сбоку розовый шрам, с детства. К нему Марьяна привыкла, а из-за перекатиполя переживает. Не все ли равно, есть ли у человека точки на лице или нет? У всех есть. А вместо бус у Марьяны, как у всех в поселке, веревка с деревянной бутылочкой противоядия.