Если подопечный исчезал из поля зрения, то меценат не чувствовал своего участия в жизни и творчестве автора. А ведь на деле именно ради этого все и затевалось. Платить жалованье через банк было недостаточно, это лишь создавало зависимость писателя, а Лоуви хотел разговаривать, обсуждать, хотя бы просто наблюдать, но через это быть уверенным, что он - не чужой, от которого можно отмахнуться. Что он - драгоценный друг и партнер в нелегком деле. Что они вместе плывут на утлой лодочке через бурные реки творческого бытия. Он должен был чувствовать свою причастность, ощущать прикосновение...

Так говорил Эхнатон и его самого эти слова приводили в недоумение. Он не понимал, почему обращается то к отцу, то к Атону. Поразмыслив над содержанием разговора, фараон растерялся еще больше. Для чего всевидящему светилу описывать то, что и так простирается перед его взором? С другой стороны, зачем говорить с умершим, будто он может услышать? Однако подобные разговоры Эхнатон вел изо дня в день и ничего не мог с собой поделать. Он постоянно размышлял о своем новом положении и тех переменах, которые происходили его стараниями. Наполненный мыслями о них, фараон воспринимал себя не столько как правителя, сколько как сына, а значит, беспрестанно думал об отце. Равно как и об Атоне, которого ощущал в себе или себя - в нем. Сын, отец и бесплотное божество - эти три сущности сосуществовали как нечто единое, но одновременно и обособлялись в его сознании.