Три часа утра

— Понятно. Так значит, в нашем дальнейшем общении смысла нет?
— Конечно, нет...
— Значит, нет, — задумчиво повторил Юлий. Потом тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, и сказал с усмешкой: — Ну и ладно. Зачем он нам нужен?
— Кто? — спросила она не поднимая глаз.
— Смысл...
Он привлёк её к себе так властно, что она не оказала ни малейшего сопротивления. Когда он, наконец, оторвался от её губ, Лара пробормотала чуть слышно:
— Ты сошёл с ума?

Дверь ему открыл Генрих.
— Мне нужно Лару, — сказал Юлий.
— А больше вам ничего не нужно? — прокурорским тоном осведомился Генрих.
Юлий молча нажал ещё раз на кнопку звонка. Появилась жена Генриха и мгновенно решила проблему, крикнув чуть ли не на весь подъезд:
— Лариса, к тебе пришли!
В испепеляющем взгляде Генриха, помимо негодования и неприязни, Юлий неожиданно увидел что-то такое, от чего искренне, без всякого стёба ему сказал:
— Да не переживай, всё будет в лучшем виде!

Так называемые хозяева жизни наглеют только потому, что их редко ставят на место.

Генрих вздохнул с облегчением и хотел ещё что-то сказать или спросить, но тут на кухню примчалась Катя,
обеспокоенная его долгим отсутствием.
— Гена, ты где? Вы чего тут мармулите? — Катя была женщина простая и выражалась соответственно.
— О Господи, — простонал Генрих. — Ты хоть немножко думай, что говоришь!
— Нечего мне думать, — отрезала Катя.
На это возразить что-либо было трудно, и Генрих молча ушёл под её конвоем в комнату.

— Погоди, — сказал Александр, вытаскивая сигарету. — Тут такое дело. Особа эта, понимаешь, вся из себя… ну… неискушённая, что ли…
— В каком смысле? — спросил Юлий с интересом.
— Вот так ты и с ним разговаривал? — вздохнул Александр.
— Примерно.
— Тогда всё понятно. Дело в том, что вы с этой Ларой, или Лорой — он её то так, то так зовёт… Вы с ней — совершенно разные люди.
— Что уж так-то? Я, может, тоже неискушённый!

— Знаешь, что он мне сказал тогда, в кабинете, помнишь? Что он тут вообще был ни при чём, это получилось случайно, и ты начал первый...
— Что я начал первый?
— Драться с полицейскими… Это правда?
Гай Юлий усмехнулся.
— Ну... почти.
Он оценил остроумную попытку Хоффмана уйти от ответственности — если хотя бы перед Сюзанной ему неудобно за свои методы, значит, небезнадёжен!

— Вы себя ведёте так, будто вам совершенно всё равно, что с вами будет…
— Просто у меня нет других вариантов. Это понятно?
— Варианты есть всегда.
— Не для всех. Только для тех, у кого на собственной персоне замыкаются все интересы, — Гай Юлий посмотрел ему прямо в глаза и добавил без особых эмоций: — Я думаю, в рамки вашей философии это не вписывается потому, что она у вас не человеческая, а волчья.

— Понятно, — сказал Гай Юлий. — Я не буду вас заверять в своей пламенной любви к вам и вам подобным. Но даже по отношению к любому из вас я не мог бы сделать то, что вы мне предлагаете. Может быть, вам это кажется странным, но мне не нравятся грязные уловки. Меня от них воротит. Всё настолько просто, что я не знаю, как вам объяснить. Самые элементарные вещи доказывать всегда труднее, чем сложные, вы со мной согласны?..

Хоффман вышел на середину комнаты, пихнул ботинком осколки
цветочного горшка на полу.
— Так. Понятно. Вы об этом пожалеете!
— Уже жалею, — сказал Гай Юлий. — Что не об вашу голову!

— Вам не приходилось раньше иметь дел с меревантской полицией? — спросил, наконец, Ингвар.
— Как-то приходилось.
— Это я к тому, знакомы ли вы с их методами работы.
— Ну… приблизительно.
Ингвар снова задумался. Потом спросил с искренним любопытством:
— Не страшно?
Гай Юлий поправил волосы и сказал:
— Весь дрожу.

Мэри бросила на него взгляд искоса:
— А с рукой что?
— Да ерунда. Шеф покусал…
Музыканты дружно захохотали.
— Как бы сорок уколов делать не пришлось, — добавил Юлий.
— Ну, знаешь! — вскинулась Мэри. — Ты что, хочешь сказать, что Лев Иванович…
У Юлия как-то заклинило, что один из двух его непосредственных начальников — её родственник. Теперь он об этом вспомнил и засмеялся.

— Ну, посвети тогда, — попросил Юлий.
Стасенька взяла протянутую зажигалку, которая тут же у нее выскользнула и грохнулась ему на эту же самую руку. Бинт вспыхнул. Стасенька заверещала. Юлий схватил со стула свитер и, накрыв им руку, погасил огонь.
Стасенька снова включила свет.
— Какой ужас... Тебе очень больно?
Он усмехнулся:
— В самый раз.

Жизнь, состоящая из ползущих, летящих, а чаще — скачущих дней, часов и мгновений, представляет собой поток ощущений, большинство которых скользит по поверхности сознания, и лишь немногие западают в душу. Вот эти немногие как раз и составляют то, что в человеке — самое главное. Чем их больше, тем, наверное, богаче душа.

Бодякшин прямо на глазах позеленел и строго спросил:
— А почему рожа у тебя такая… вдохновенная?!
— Да у меня всегда такая, — сказал Юлий, ласково улыбаясь. — Ты
просто не замечал!
— В том-то и дело, что и раньше замечал, — с неудовольствием сообщил Петя. — Ишь, скачет... как будто в лотерею выиграл!
Дальше выигрыша в лотерею Петины представления о высших радостях жизни не заходили.

Кто сказал, что жизнь выше литературы? Литература — та же жизнь, только неизмеримо богаче, разнообразнее и ярче жизни одного человека. В ней — бесценный опыт, накопленный множеством людей, в том числе и великих... Не обязательно в смысле исторического значения — великих, например, в любви и самоотверженности, доброте, благородстве, дружбе и нежности, в том, чего так не хватает в жизни...