Вдовий пароход

Какой-то французский философ сказал: «На память свою жалуется всякий, на ум — никто».

Из любого положения можно выкрутиться, была бы охота.

Каждая жизнь имеет свои сложности, я вас понимаю...

Одно из самых тяжелых убеждений, вынесенных мною из жизни: каждый человек внутри себя прав.

Думая о том, что прогнали царя, Верочка вспоминала, как гнала мать с огорода соседскую курицу: мать гонялась за нею с метлой, а курица громко кудахтала. Может быть, царь тоже кудахтал?

Живя так долго вместе и рядом, нельзя оставаться чужими, и мы не чужие. Между соседями возникает своеобразная родственность, отнюдь не любовная, скорее сварливая, но все же родственность. Они ссорятся, оскорбляют друг друга, срывают один на другом свою нервную злобу — и все же они семья. Заболеешь — соседи купят что надо, принесут, чайник согреют. Умрешь — соседи похоронят, помянут, выпьют.

Верочка у отца научилась смеяться, а у матери — работать.

Анна Савишна мужа безденежьем не попрекала. Что теперь делать? Сама такого
выбрала, сама полюбила, сама и терпи. В ее бедной трудовой жизни муж был как
предмет роскоши, как граммофон.

Может ли быть предел человеческим мучениям? Я понимала, что Анфиса Максимовна умирает, но уже не желала ей жизни, думала: хоть бы скорей. Все мы так думаем, когда умирает тяжелый больной, измучивший себя и других. Мы оправдываем себя тем, что желаем конца мучений ему. Это ложь, на самом деле МЫ желаем Конца мучений себе…

А здесь — минимум культуры. К тому же мужчины... Видели вы где-нибудь таких мужчин? С ним целуешься, а рука на пульсе: нет ли инфаркта...