Сны Ктулху

Некоторые лица были мне смутно знакомы; я мог бы знать их и лучше, когда бы их черты не были отмечены печатью смерти и разложения.

Мои бдения подле леденящего сырого портала вследствие этого решения стали реже и короче, я начал отводить много времени иным, не менее оригинальным занятиям. Порой ночами я беззвучно поднимался с постели и украдкой покидал дом, дабы побродить по кладбищам или местам, где имелись погребения, от посещений коих меня столь тщательно оберегали родители.

Помню, как мы разрывали могилу грабителя, взволнованные неповторимостью мгновения. Еще бы! Призрачный лунный свет, тревожные тени, пугающие контуры деревьев, огромные летучие мыши, танцующие во тьме угольки, тлетворные запахи, жалобный стон ветра и странный приглушенный лай, о котором мы с сомнением думали: не чудится ли он нам?

Однако на судебном слушании Суидему удалось отстоять свою свободу. В зале суда он продемонстрировал изящные манеры, ясную, убедительную речь и без труда разъяснил странности своего поведения и необычность высказываний глубокой погруженностью в своеобразное научное исследование.

Несчастен тот, у кого воспоминания о детстве вызывают лишь страх и печаль. Жалок тот, кто, оглядываясь на прожитую жизнь, видит лишь долгие часы уединения в огромных мрачных залах с тяжелыми портьерами и рядами навевающих тоску древних книг или лишь бесконечные бдения в сумеречных рощах, среди наводящих благоговейный ужас огромных, причудливых, оплетённых лианами деревьев, безмолвно тянущих в вышину искривлённые ветви...

А так как стены и окна рано или поздно могут свести с ума человека, который много читает и много мечтает, то обитатель этой комнаты привык каждую ночь высовываться из окна, чтобы хоть краем глаза увидеть нечто, не принадлежащее земному миру с его серыми многоэтажными городами.

Я пишу в необычном душевном состоянии, потому что вечером меня не станет.

Наиболее демонично то потрясение, что бездонно неожиданно и гротескно невероятно.

Мы не следили за временем: оно казалось нам иллюзией. И в этом, несомненно, была доля истины, ибо мы постоянно удивлялись, отчего мы не стареем. Наши помыслы были чудовищны, наше тщеславие не знало пределов... ни Бог, ни дьявол не могли позволить себе то, чего домогались мы.

Ведь несмотря на сладость забвения, мне не дано забыть, что я изгой; я чужой в этом столетии, среди тех, которые зовутся людьми.

С возрастом люди становятся скептиками и циниками, с трудом принимая все новое.

Я всегда думал, что человеческая мысль в своей основе — поток атомов и молекул, которые можно представить в виде либо радиоволн, либо лучевой энергии.

Я часто спрашивал себя, как могло тупое воображение кэтскилского дегенерата создать волшебные картины, само существование которых доказывало наличие скрытой искры гения? Как мог какой-то захолустный болван дойти до идеи этих сияющих сфер, высших излучений и пространств, о которых Слейтер разглагольствовал в своем бешеном бреду?

За бледным ликом интеллектуала скрывался утонченный Бодлер физического эксперимента.

... их дома, выложенные из крепких дубовых бревен, смотрели на лес каменной кладкой, поскольку где-то в чащепрятались индейцы, выжидая удобный момент, чтобы выпустить горящую стрелу.

Я ощущал себя молодым, ведь я так мало помнил.

У бегемотов не должно быть человеческих рук, им не положено ходить с факелами… у людей не может быть крокодильих голов

Черт подери! Опять несвежий попался!

Юность моя закончилась, хотя всего двадцать один раз зимние холода успели проморозить моё бренное тело.