Цитаты из книги This Must Be the Place

Я привык думать, что моя жизнь шла по накатанной колее, но, оказывается, на этой самой колее могла развернуться пропасть.

На этой боковой улочке находилась одна славная библиотека, заведение старых порядков, где проводились занятия для детей, где работали строгие библиотекарши, гремели батареи и шумели древние компьютеры, а в читальном зале за столами дремали престарелые книголюбы.

Когда нас любят, мы всегда становимся лучше. Ничто не в силах заменить этого.

У меня есть одна теория, - задумчиво произнесла она, устремив взгляд туда, где соляная пустыня встречалась с небом, - согласно которой семейная жизнь заканчивается не потому, что вы сказали что-то не то, а потому, что вы что-то не сказали.

Сокрушительное раскаяние разрывает мне душу. Мне отчаянно хочется лишь перемотать ленту времени и все-все исправить.

Это мой дом, подумал он, это шум моего дома, жизни моей жены и детей. Ему захотелось наполнить этим звучанием бутылку, заткнуть пробкой, чтобы открывать её и принимать содержимое, как лекарство, по мере необходимости..

Из большинства представителей рода человеческого обиженный мужчина обычно способен лишь ретироваться, заползти в свой панцирь и лечить обиды в одиночестве, вновь выходя на свет божий уже полностью исцелённым, зализав все раны.

Дэниел сидел напротив Николь в кофейне. Их разделяла сомнительная полоса препятствий из чайников, молочников, чашек, блюдец, сахарниц, ложек, салфеток, беспорядочного набора сандвичей и лепешек, ваза с одинокой пластиковой гвоздикой, поникшей и помятой с одного бока.

Но так уж бывает, что через несколько лет после потери родного человека ты постепенно смиряешься, чтобы продолжать радоваться жизни.

То, что они прискорбно не подходили друг другу, казалось некой данностью, и она неизменно присутствовала на фоне наших жизней; подобно другим людям их поколения, они покорно смирились с этим, поглощённые домашней суетой, и просто стремились создать оптимальное воплощение семейного уюта.

Внешне я вполне респектабелен, но, если копнуть, в той самой респектабельности полно дыр и ям, как в известняковых пещерах.

"Как по-разному могла сложиться жизнь, как ничтожны причины изменений и как опустошительны, как разрушительны их следствия".

Не наблюдал ли я воочию начало конца, если это конец, тот самый переломный момент, которого все мы страшимся? Переживу ли я минуту, когда последние огоньки надежды начнут гаснуть, когда ее любовь ко мне начнет спотыкаться, съеживаться, сдавать позиции?

Она уже предчувствовала, что день будет неудачным. У нее начала болеть голова, и эта боль усугублялась от движения глаз и челюстей. Непонятно пока, обычная ли эта боль или она усилится и завладеет ею, подчинив себе, поглотив ее ослабевшую волю. Боль способна проникать в тело, подобно злому духу, и внешней оболочке придется лишь отстраненно и беспомощно наблюдать за творящимся внутри безобразием.

Под накидкой на ее коленях лежал экземпляр сценария. Она вспомнила о нем, почувствовав, как острые бумажные края врезались в запястье. Она выучила его практически наизусть. В урочное время слова, как обычно, всплывут из памяти. Но вдруг нет? Вдруг сегодня впервые слова зажмутся, застрянут, точно зубцы неисправного агрегата, отказываясь всплывать?

Стоя чуть поодаль, я медлил, размышляя, что делать, и мне внезапно вспомнились слова матери, сказанные ею еще в моем детстве. «Извинись, – порой говорила она, – принеси извинения, они пробьют брешь в людской обороне, и все пойдет на лад».

Мейв смотрела на малышку. Смотрела жадно, не отрываясь. Если бы малышка вдруг стала жидкостью, Мейв выпила бы ее; если бы девочка перешла в газообразное состояние, Мейв вдохнула бы ее; если бы некое чудо превратило ребенка в таблетку, рубашку или тарелку, то Мейв с удовольствием, соответственно, проглотила, одела или вылизала ее до чиста.