Лондон завораживает. Он представляется серым вибрирующим пространством, умствующим без цели и воспламеняющимся без любви; духом, который успевает измениться, прежде чем его внесут в анналы истории; сердцем, которое, несомненно, бьется, но лишено пульса человечности. Лондон ни на что не похож: природа при всей ее жестокости оказывается нам ближе, чем эти людские толпы. Друга мы понимаем: земля нам ясна — из нее мы вышли и в нее вернемся. Но кто может объяснить Вестминстер-Бридж-роуд или Ливерпуль-стрит утром — когда город вдыхает — или те же улицы вечером — когда город выдыхает свой разряженный воздух? В отчаянии мы тянемся туда, за туман, за далекие звезды, обшариваем вселенскую пустоту, придавая ей человеческий облик и пытаясь оправдать это чудовище. Лондон имеет религиозный потенциал — но не той благопристойной религии, которая принадлежит богословам, а религии грубой, антропоморфной. Да, это постоянное течение можно вынести, если кто-то, такой же как мы — а не напыщенный и не жалкий, — заботится о нас там, в небе.