Middlemarch

«— Вовсе нет, отец. Я люблю его совсем не за то, что он завидная партия.
— За что же?
— Ох, да просто потому, что я его всегда любила. Ни на кого другого я не буду с таким удовольствием ворчать, а это не последнее дело, когда речь идёт о муже.»

Не так легко предугадать, что наши ближние считают раем. Мы судим о вещах, исходя из собственных желаний, ближние же наши не всегда настолько откровенны, чтобы намекнуть, чего желают они сами.

It was one of those gray mornings after light rains, which become delicious about twelve o'clock, when the clouds part a little and the scent of the earth is sweet along the lanes and by the hedgerows.

Life would be no better than candle-light tinsel and day light rubbish if our spirits were not touched by what has been, to issues of longing and constancy.

Я по-прежнему считаю, что большинство людей судят ошибочно очень о многом. Так что можно быть в здравом рассудке и ни с кем не сходиться во мнениях, коль скоро чуть ли не весь свет то и дело меняет свои мнения.

Но источники, питающие обструкцию, неисчислимы - испытывая неприязнь, люди не ограничивают себя пределами достоверных знаний, в их распоряжении безбрежные просторы невежественности.

Правда, влюбляются обычно на балах, но почему нельзя влюбиться утром, когда цвет лица особенно свеж?

Пусть редки и кратки были земные свидания Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, но более поздние века предпочитают, чтобы сонетов было поменьше, а встреч и разговоров - побольше.

Уж лучше терпеть самую страшную нужду, чем притворяться, будто ты делаешь то, за что тебе платят, и не делать этого как следует.

...воображаемое "если бы", - практический образчик рая для каждого из нас.

Мне кажется, я предпочла бы просто ощущать красоту картины, чем разгадывать ее как шараду, но подобные произведения я все-таки научусь понимать гораздо быстрее, чем ваши с их всеобъемлющим смыслом, – заметила Доротея, обернувшись к Уиллу.

— Не обольщайтесь радужными надеждами.
— А почему бы нет? Уж лучше радужные надежды, чем уныние.

Да ведь никакая работа не пойдёт, если слушать дураков. Надо самому знать, что ты задумал правильный план, и уж от него не отступать.

Как нам известно, ко всему и во всём скептицизм прилагать невозможно – иначе жизнь остановилась бы. Мы должны во что-то верить – и верим. И как бы это «что-то» ни именовалось, оно остаётся нашим собственным суждением, даже если выглядит рабским следованием чужому мнению.

Нас сердит, когда наши собственные принижающие нас признания принимаются без возражений, насколько же больше должны мы сердиться, услышав, как близкий нам наблюдатель облекает в ясные недвусмысленные слова тот тихий шёпот в нашей душе, который мы называли болезненными фантазиями, с которым боремся, точно с наступающей дурнотой.

Так, быть может, мы оставим внешние оценки человека и задумаемся над тем, что собственное сознание говорит ему о его делах и способностях, преодолевая какие препятствия трудится он изо дня в день, какое разрушение надежд или укрепление самообмана несут ему годы и какие душевные силы противопоставляет он вселенскому бремени, которое когда-нибудь станет для него слишком тяжёлым и заставит его сердце остановиться навсегда.

— У него в теле нет ни капли настоящей крови, — заявил сэр Джеймс.
— Разумеется. Кто-то рассматривал её под лупой и увидел только двоеточия и скобки, — подхватила миссис Кэдуолледер.

Человек впервые взглянул в глаза смерти и на миг испытал одно из тех редчайших прозрений, когда мы постигаем суть избитых истин чувством, что так же не похоже на постижение ее умом, как не похож образ всех вод мира на ту воду, которую видит в бреду пылающий жаром больной. Когда избитое «мы все должны умереть» внезапно преображается в острое сознание «я должен умереть – и скоро!», тогда нас схватывает смерть, и пальцы ее жестоки.

Всех нас расстраивает внезапное открытие факта, который существовал давным-давно и, быть может, прямо-таки бросался в глаза, а мы тем временем устраивали свой мирок в полном о нем неведении.