Послемрак

- Как и сказал Господь, братья нашли на берегу три здоровенных валуна. И покатили перед собой, как велено, каждый по камню. Камни были огромными и тяжелыми, еле сдвинешь, а в гору катить - сущий ад. Вскоре самый младший брат подал голос:"Братья! Вы как хотите, а мне и здесь хорошо. Море близко, рыбу можно ловить. Значит, уже не помру. Чего я в этом мире не видел ? И без него проживу как-нибудь" Сказал это младший брат и остановился. А старшие покатили свои камни дальше. Но когда они добрались до середины горы, средний брат подал голос: "Знаешь, брат, а здесь неплохо! - сказал он. - Фрукты овощи кругом, живи не хочу! А что края света отсюда не видать - так это пускай. И того, что видно, на мой век хватит". И вот уже только старший брат катил камень вверх по склону. Путь его становился все уже и круче, но он не сдавался. Уж очень был терпелив, да и мира хотел увидеть побольше. И все толкал в гору свой камень, не жалея сил. Несколько месяцев он двигался так почти без воды и пищи - и закатил-таки свой валун на самую вершину горы. Там, на вершине, он остановился и оторвал руки от камня. И увидел мир - такой огромный, каким его не видел еще никто. Здесь ему суждено было жить. Голые камни без единой травинки и облака, до которых не долетали птицы. Вместо воды ему достались только лед да туман, вместо пищи - мох меж камнями. Но старший брат ни о чем не жалел. Ведь главное у него теперь было - свобода смотреть на мир! И потому на этом гавайском острове, на самой вершине горы и сейчас стоит большой круглый камень. Вот такая история.

– Я и сама часто о прошлом думаю, – продолжает Букашка. – Особенно теперь… И вот что замечаю. Если очень хорошо, изо всех сил постараться, можно вызывать из прошлого любые воспоминания. Все, что с тобой в жизни случилось. Все, что сама считала давно забытым. Только настройся на правильный ритм, оно тут же – раз! – и выскакивает. Из глубины памяти – прямо тебе в мозги. Но знаешь, что самое интересное? Наша память – ужасно странная штука. Такой огромный шкаф с ящиками, забитый чем попало. Лишние знания, бесполезная информация, бредовые мысли забивают этот шкаф сверху донизу. А чего-то действительно важного не раскопать, хоть тресни…

Стоя посреди номера, Букашка помахивает пультом от телевизора.

– И вот что я думаю. Для того чтобы жить, человеку нужны воспоминания, как топливо. Все равно какие воспоминания. Дорогие или никчемные, суперважные или нелепые – все они просто топливо. Газетная реклама или философские трактаты, грязная порнуха или десятитысячные банкноты – для огня, в который их бросают, все это просто бумага. Не будет же огонь полыхать по-разному, завывая то и дело: «О, Канта подкинули!» или «Ага, вечерние новости!» или «Ух ты, какие сиськи!» Огню все до лампочки… Вот так же и с нашими воспоминаниями. Ненужные, случайные, бросовые, одноразовые – все сгодится, лишь бы огонь не погас…

Букашка несколько раз кивает, соглашаясь с собой.

– А если бы внутри меня этого топлива не было, – продолжает она, – если б не было этих ящичков со всяким, казалось бы, хламом – я бы, наверное, уже давно сломалась. Уткнулась бы носом в колени и замерзла где-нибудь под забором. А пока могу что-то доставать из памяти – нужное, ненужное, все равно, – даже мою собачью жизнь еще можно за что-то любить. И когда кажется: все, конец, не могу больше, – просто жгу, что еще горит, и как-то бреду себе дальше…

Однажды, когда я была совсем маленькой — еще в садик ходила, — мы с сестрой застряли в лифте нашего дома. Наверное, случилось землетрясение. Кабину сильно тряхнуло, и лифт застрял между этажами. И тут же погас свет. Темно — хоть глаз выколи. Собственных рук не разглядеть. В лифте ехали только мы двое, больше нико-го. Я от ужаса просто окаменела. Мизинцем пошевелить не могу. Дышу с трудом, и голос куда-то пропал. Эри меня зовет, а я ответить не в состоянии. В голове все оне-мело, ничего не соображаю. И даже голос Эри слабо-слабо доносится, как из щели в стене...

Мари закрывает глаза, вспоминая ту страшную тем-ноту.

— Сколько это продолжалось, я не помню, — продолжает она. — По-моему, ужас как долго - хотя, мо-мет, мне так показалось. Может, пять минут. Может, двадцать. Дело не в долготе, а в том, что за это время происходило. Там, в абсолютной темноте, Эри прижала меня к себе. Но не так, как люди обычно обнимаются. А очень крепко. Так, чтобы мы с нею стали одним сущест-вом. И не отпускала меня ни на секунду. Как будто зна-ла: стоит ей разжать руки — мы больше никогда на этом свете не встретимся...

Прислонившись к автомату, Такахаси молча ждет про-должения. Мари вынимает из кармана правую руку, задумчиво разглядывает ладонь. И наконец поднимает голову.

И колотило ее, наверное, не меньше моего. И хотелось кричать или реветь во весь голос. Да что там говорить, сопливая второклашка... Но Эри держалась абсолютно спокойно. Сейчас мне кажется т именно тогда, в том лифте, она и решила стать сильной. Ради младшей сест-гренки, которую должна была защитить. И зашептала мне, громко-громко, в самое ухо: «Не бойся. Это не страшно.

Я с тобой. Кто-нибудь скоро придет и нас вытащит...» - ну и все в таком духе. Очень уверенным голосом. Прямо как взрослая. И даже песню мне пела. Уж не помню, что за песня была... Я даже хотела ей подпевать, но так и не смогла, голос пропал совсем. А она все пела — одна, для меня... тогда я почувствовала, что могу доверить ей свою жизнь. В этой кромешной мгле нас вдруг больше ничего не разделяло. Все стало единым. По-моему, даже сердца забились в унисон. А потом вдруг зажегся свет, кабину снова тряхнуло, и мы поехали дальше как ни в чем не бывало...

Мари делает паузу. Напрягает память, подыскивает слова

— Но это случилось, наверное, в первый и последний раз. Как бы сказать... Наверное, в те минуты мы и были с нею близки как никогда — ни до, ни после. Когда наши сердца бились вместе, и между нами не было вообще никаких преград... А потом мы с ней стали отдаляться друг от друга. И очень скоро начали жить каждая в своем ми-ре. И то, что соединило нас тогда в лифте, больше ни разу не появлялось... Я не знаю, что здесь не так и в чем проблема. Только вернуться туда мы уже не смогли.