Роб Рой

"Не могу" - это, пожалуй, вежливей, чем "не хочу", но там, где нет на лицо моральной невозможности, эти два выражения для меня равнозначны.

В слепом себялюбии мы привыкаем считать все те дары, которыми балует нас жизненное благополучие, чем-то постоянным и неотъемлемо нам присущим, а после, как только, предоставленные собственным силам, мы увидим, как мало мы стоим, это открытие кажется нам невыразимо обидным.

Все можно забыть, кроме сознания утраченной чести и жажды мщения.

Изо всех наклонностей, побуждающих человека терзать самого себя, наклонность к беспричинному страху - самая нудная, хлопотная, мучительная и жалкая.

Женщине плакать так же свойственно, как гусю ходить босиком.

Никакие слова сострадания ни на волос не облегчат рабу его ношу.

«Так растут <..> и так умирают человеческие желания! Вскормленные мельчайшими пустяками, они разжигаются затем воображением – нет, питаются дымом надежды! – пока не пожрут того, что сами воспламенили; и от человека с его надеждами, страстями и мечтаниями остается лишь ничтожная кучка золы и пепла!»

- Я сожалею, сэр...
- " Я сожалею", "я счастлив"... Эти слова, Фрэнк, в большинстве случаев значат мало или вовсе ничего.

Мир ещё постоит, пока мы живы.

Я <..> не прошу участия и презираю утешение. Что легло мне на плечи – я вынесла. Что предстоит нести – снесу, как смогу. Никакие слова сострадания ни на волос не облегчат рабу его ношу.

Библиотека - моя берлога, единственный уголок в замке, где я могу укрыться от племени орангутангов, от моих двоюродных братьев. Они не осмеливаются туда заглядывать, Я думаю, из страха, что старые фолианты упадут с полки и проломят им череп: иного действия на их головы книги оказать не могут.

Не знаю почему, но единичный акт насилия и жестокости сильнее действует на наши нервы, чем картины массового уничтожения.

Таковы были доводы, которые моя воля смело предъявила совести под видом ходкой монеты, а совесть, как ворчливый лавочник, согласилась принять, чтоб не идти на открытый разрыв с покупателем, хоть и сильно подозревала, что деньги фальшивые.

умные покупают и продают, дураки покупаются и продаются.

У кого нет имени, нет друзей, нет денег, нет родины, тот вправе всё-таки называться человеком; и у кого всё это есть - тоже не более как человек.

Он знал греческий, латынь, древнееврейский — значит, он, по понятиям (и по словам) своего брата Уилфреда, мог не опасаться «ни духов, ни дьявола, ни беса, ни бесенят».

...раны, которые мы сами себе наносим по велению совести, заключают в себе целительный бальзам.

стародавнее преступление кажется менее гнусным, чем совершенное только что

Он не допустит, чтобы доброе деяние гуляло по свету, как несогласованное прилагательное в плохо построенном предложении, - он всегда предпочтет пристегнуть к нему существительным собственное имя.

Мальчики и девочки настраивают себя на любовь, а когда им кажется, что любовь засыпает, они взвинчивают друг друга ревностью.