Раунд: оптический роман

Давай сделаем это сами, и давай сделаем это красиво?

Братом меньше – не страшно.

Слушайте, слушайте. Рил ток. Говорю серьезно.

«Странное дело, такие мы неплохие ребята, но как же плохо у нас все выходит».

Это ж простой расклад такой: кто на актуальность работает, тот в вечности вряд ли задержится. Закон физики.

незаменимых нет, разъемы одинаковы

Гонор. Понты. Омерзение к себе. Ко мне. Опять понты. Щ-щ-щас я это преодолею, я что – не преодолею, что ли? Я что вообще? Но тут снова тело решает за тебя. И в некотором смысле все вопросы снимает. И снова нам обоим стало ясно, что мы вместе. Дальше был уже вопрос времени, чтобы он с собой смирился. Это произошло скорее, чем я думал.

Нина: Мы были придурки. Молодые придурки. Оставь нам на это право.

Тами: Вы не такие уж юные были. За тридцаточку вам всем было.

Нина: Да, есть такое. С возрастом у нас всегда были проблемы. Пограничная ситуация, осажденная крепость которая… ну, она провоцирует инфантилизм.

Тами: Пограничная ситуация делает тебя взрослее на несколько поколений вообще-то.

«Когда совершается научное открытие, его создатели не представляют всю мощь, которую оно принесет».

А компромисс – он в том, чтоб с собой помилосерднее.

С кем-то – спор, бешенство, драйв, страсть, азарт. Язык тела. Химия. Безумие вот это все. А с кем-то – щи и норма.

Плохо было, когда он старался со мной затрахать все воспоминания о Саше. Замещение – это, знаешь… больнее удара нет.

Мои актеры, как вам известно, часто вынуждены импровизировать, потому что я не прошу их учить текст наизусть, просто настаиваю, чтобы не учили, – заучивание, по моему глубокому убеждению, убивает все. Произнося текст от себя, они имеют одну задачу: держать это мерцание – между старым и новым, заученным и сымпровизированным, актерским и человеческим.

Чеширский кот, помните? Он там мерцал, у него то одна рожа видна, то он сам весь целиком, то одна улыбка. Вот меня так учили, это мой метод, достался мне от хороших учителей. Не надо все напрямую, не надо прямых трагедий или комедий. Нет черного, нет белого. Зритель сам все прочтет по улыбке кота.

Современный художник – это не тот, который умеет хорошо рисовать, а тот, у кого зритель правильный.

Ты не пришла; тогда я решил, что ты умерла. Как бы ты иначе могла не прийти, когда ты так орала на меня, срывая голос?

Борьба – это не понты, не на публику. Это готовность разрезать себя и пересобрать.

От бабушки я ушла, от дедушки ушла, от серых волка и козлика, от зайца, от кого там еще, от лисы вообще легко ушла, не вопрос. От себя – хрен уйдешь.

А у меня боли, и паршиво мне чудовищно, и из-за отца я в тоске, и через всю эту мерзость такое счастье прорезается… а все-таки ты со мной, мой хороший. Все-таки ты со мной. Что бы ты там ни говорил. Куда бы ты там ни сбегал.

Мы вроде как уже понимали, что слепились намертво, но опять: тело-то. Тело может выйти из подчинения, тело может взбунтоваться, тело не спросили, чего оно хочет. Такого опыта не было ни у меня, ни у него.