Цитаты из книги Alone in Berlin

Потом началась новая рабочая неделя, такая же, как и все прочие, похожие одна на другую, все равно, цветут ли цветы или метет метель. Работа всегда одна и та же, и люди такие же, как всегда.

Может быть, он и прав, малое ли, большое ли дело, все равно рискуешь жизнью. Каждый по своим силам и способностям, главное — не сдаваться.

Все они боятся! И почему собственно? Кажется чего проще, делай, что тебе приказано.

Политика ее нисколько не интересует, она просто женщина и как женщина считает, что детей рожала на свет не затем, чтобы их убивали.

Событие этой книги в общих чертах следует документам гестапо о нелегальной деятельности семейной пары берлинских рабочих с 1940 по 1942 год.

- Мальчишка мне по душе, и будь уверена: он может стать кем угодно, но к гитлеровской камарилье не примкнет никогда. Может, станет чудаком, но ни в коем случае не партийцем, останется одиночкой. – Дай-то бог! – сказала Эва. – Большего я и не желаю.

Она стоит, всматривается в лицо человека, бок о бок с которым прожила без малого три десятка лет. Конечно, она давно привыкла к этому лицу, к резкому птичьему профилю, к тонким, почти всегда сжатым губам – они ее больше не пугают. Просто мужчина, которому она целиком посвятила свою жизнь, выглядит так. Не во внешности дело…

Нет, не могу я спать в этой комнате, это ужасно, бесчеловечно. Пусть устроит меня в комнате прислуги, где постель еще теплая от тела живого человека, который там спал. Здесь я нипочем не усну. Здесь можно только кричать…

"Мысль свободна", - говорили он, хотя вообще-то им не мешало бы знать, что в этом государстве свободы не было и у мысли.

Ведь комиссар Лауб действовал по принципу того времени: каждый что-нибудь да натворил. Надо лишь поискать – и наверняка найдешь.

По лицу его текла водка и кровь, но, пока это происходило, Эшериху всё время казалось, что сквозь потоки крови и водки Квангель, не отрываясь, смотрит на него и как будто говорит: вот оно, правое дело, во имя которого ты убиваешь! Вот они, твои заплечные мастера! Все вы таковы. Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Я умру за преступление, которого нет, ты же будешь жить, и ты считаешь, что твоё дело правое!

Человеку нужно знать, что он сможет умереть достойно, без воя и визга. Вот это отвратительно...

Когда ничего не знаешь, не можешь дать показаний, не можешь сболтнуть лишнего, проговориться - словом, не можешь повредить себе самой.

в один миг она поняла, что первой своей фразой он отныне и навек обьявил войну, и смутно угадывала, что это означает: на одной стороне в этой войне они, двое бедных, мелких, жалких работяг, которых за одно - единственное слово могут уничтожить, на другой - фюррер, партия, и весь колоссальный аппарат со всей его властью и блеском, а за ним три четверти, даде четыре пятых всего немецкого народа

Для начальства главное, чтобы шаги предпринимались, пусть и ошибочные, ведь затея с Клуге изначально была ошибкой. Но вот ждать оно совершенно неспособно.

«Она и сама еще не отдает себе отчета в том, что значит «другой быть», но, возможно, уже этот пробудившийся интерес к тому, что творится в доме, показывает, — она становится другой. Думает она еще и о том, что теперь хватит жить по мужниной указке, как сама хочу, так и буду поступать, нравится это ему или нет.»

«Раза два уже тянуло ее присесть и поплакать, только нет у нее слез. В голове вертятся обрывки фраз вроде «ой сердце щемит», «так в голову и ударило», «все нутро изныло». Все это она в какой-то мере ощущает, но ощущает она и другое: «Не прощу им, что они загубили моего мальчика. Я могу и другой быть…»