Туманы Авалона

... от этого никуда не деться. Каким люди видят окружающий мир, таким он и становится. Пока древних богов — и Богиню — считали благожелательными подателями жизни, такими они и были; а теперь, когда священники приучили народ считать старых богов злыми, чуждыми и враждебными по самой своей природе и относиться к ним как к демонам, такими они и станут. Ведь они берут начало в той части человеческой души, которой люди теперь хотят пожертвовать — или обуздать, — вместо того, чтоб следовать ее велениям.

Но отчего же так получилось? Должно быть, дело в том, что мир таков, каким его видят люди. А вот уже три или четыре поколения год за годом привыкали, что есть лишь один Бог, один мир, один способ воспринимать действительность, и все, что покушается на это великое однообразие, суть зло и исходит от дьявола – а звон церковных колоколов и тень святого острова не позволяют злу приблизиться. Все больше и больше людей верили в это – и вот это стало правдой, а Авалон превратился в сон, в видение, уплывающее в иной, почти недосягаемый мир.

— Слушай меня, Артур, король Британии! Сила и могущество Авалона возвели тебя на этот трон – но сила и могущество Авалона могут и низринуть тебя! Задумайся о том, как ты осквернил священный меч! Никогда более не смей употреблять его в угоду богу христиан, ибо каждая вещь Силы носит в себе свое проклятие…
— Довольно! – Артур вскочил с кресла. Гнев его был подобен грозовой туче. – Хоть ты мне и сестра, это еще не дает тебе права приказывать королю всей Британии!
— Я и говорю не со своим братом, а с королем! – парировала Моргейна. – Авалон возвел тебя на трон, Артур, Авалон дал тебе этот меч, который ты теперь употребляешь неподобающим образом, – и теперь я именем Авалона требую, чтобы ты вновь вернул его в число Священных реликвий! Если ты желаешь обращаться с Эскалибуром как с обычным мечом, лучше вели своим кузнецам сковать тебе другой!

— Болит, – сознался Увейн. – Но я полагаю, что мне еще повезло – я не подхватил столбняк, как один из моих людей. До чего ужасная смерть!
Юноша поежился.
— Когда рана начала распухать, я было подумал, что у меня началось то же самое, но мой добрый друг Гавейн сказал, что до тех пор, пока я в состоянии пить вино, столбняк мне не грозит – и принялся снабжать меня этим самым вином. Клянусь тебе, матушка, – за две недели я ни разу не протрезвел! – хохотнув, произнес Увейн. – Я отдал бы тогда всю добычу, захваченную у этого разбойника, за какой-нибудь твой суп. Я не мог жевать ни хлеб, ни сушеное мясо и изголодался чуть ли не до смерти. Я ведь потерял три зуба…

— Так значит, друиды не отняли у тебя этих чувств, сынок?
— Вовсе нет! – отозвался Гвидион. – Но большинство женщин – просто дуры, и я предпочитаю не связываться с теми, кто ждет, что я буду с ней носиться как с единственной и неповторимой или платить за все ее прихоти. Ты привила мне отвращение к глупым женщинам, матушка.
— Жаль, что нельзя того же сказать о Ланселете, – заметила Моргауза. – Всем известно, что у Гвенвифар ума хватает лишь на то, чтоб держать свой пояс завязанным, – а если бы Ланселет постарался, то его и на это бы не хватило.

— Пока я был в войске саксов, матушка, меня просто замучили вопросом, уж не прихожусь ли я Ланселету сыном! Сам я особого сходства не нахожу – но, с другой стороны, я же не так хорошо знаю, как выгляжу… Я ведь смотрюсь в зеркало лишь во время бритья!
— И однако, – заметила Моргауза, – всякий, кто знаком с Ланселетом – и в особенности тот, кто знал его в молодости, – при первом же взгляде узнает в тебе его родича.
— В общем, примерно так я и выпутывался – начинал говорить с бретонским выговором и заявлял, что тоже прихожусь родней старому королю Бану, – отозвался Гвидион. – Я думал было, что наш Ланселет, к которому девицы так и липнут, должен был породить достаточно бастардов, чтоб люди не удивлялись, завидев похожее лицо. И что же? Как ни удивительно, но единственный слух такого рода гласил, что королева якобы родила сына от Ланселета и ребенка отдали на воспитание ее родственнице, которую поэтому и выдали замуж за Ланселета… Нет, вообще-то о Ланселете и королеве рассказывают множество историй, одна неправдоподобнее другой, но все сходятся в одном: любая женщина, сотворенная Господом, не дождется от Ланселета ничего, кроме любезных слов. Некоторые женщины даже вешались мне на шею – дескать, раз они не могут заполучить самого Ланселета, так заполучат его сына… – Он снова ухмыльнулся. – Да, нелегко оставаться таким любезным, как Ланселет. Я люблю поглядеть на красивых женщин, но когда они начинают вот так вот гоняться за тобой… – и Гвидион забавно поежился.
Моргауза расхохоталась.

— Я также рассказал ей, что ты прекрасно играешь на арфе, Моргейна. Сыграешь ли ты нам сегодня?
— Играть, когда здесь присутствует Кевин? Мое искусство того не стоит, – отозвалась Моргейна, но Гвенвифар, содрогнувшись, перебила ее:
— Очень жаль, что Артур никак не прислушается ко мне и не отошлет этого человека прочь от двора! Я не желаю видеть здесь волшебников и чародеев, а такое зловещее лицо просто-таки предвещает беду! Не понимаю, Моргейна, как ты можешь выносить его прикосновения – по-моему, любой утонченной женщине от этого бы сразу стало дурно. Ты же обняла и поцеловала его, словно своего родича…
— Очевидно, – отозвалась Моргейна, – мне не хватает истинной утонченности чувств – и я этому только рада.
— Если внутренняя суть человека проявляется вовне, – нежным, певучим голосом произнесла Изотта Корнуольская, – то музыка Кевина свидетельствует, леди Гвенвифар, что душа его прекрасна, словно у ангела. Дурной человек никогда не смог бы играть так, как играет Кевин.

— Не сделался ли и ты христианином? – напрямик спросила его Моргейна.
— Хотел бы я им стать… – отозвался Ланселет со вздохом, идущим из самых глубин души. – Но их вера кажется мне чересчур простой – само это представление, что надо всего лишь верить, что Христос умер ради того, чтобы раз и навсегда искупить наши грехи. Я же слишком хорошо знаю правду… знаю, что мы проживаем жизнь за жизнью и что лишь мы сами в силах завершить те дела, которые некогда начали, и исправить причиненный нами вред. Здравый смысл просто не может допустить, что один человек, каким бы святым и благословенным он ни был, способен искупить грехи всех прочих людей, совершенных во всех их жизнях. Как иначе объяснить, почему одним людям дано все, а другим – очень мало? Нет, я думаю, что священники жестоко обманывают людей, когда уверяют, что могут беседовать с богом и от его имени прощать грехи. Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! Впрочем, некоторые священники действительно добрые и праведные люди.