Цитаты из книги Вий

«Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый»

«-Нечего, батько, вспоминать, что было, - отвечал хладнокровно Остап, - что было, то прошло!»

Страшна освещённая церковь ночью, с мёртвым телом и без души людей!

Эх, жаль, что во храме божием не можно люльки выкурить!

Козацкие сердца, когда встретятся где, как не выбьются из груди друг другу навстречу!

Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев ясно стала отделяться на темной зелени.

Под носом торчали у него коротенькие и густые усы; но они так неясно мелькали сквозь табачную атмосферу, что казались мышью, которую винокур поймал и держал во рту своем, подрывая монополию амбарного кота.

За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода странность: он до смерти не любил пересказывать одно и то же. Бывало, иногда если упросишь его рассказать что сызнова, то, смотри, что-нибудь да вкинет новое или переиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех господ – нам, простым людям, мудрено и назвать их – писаки они не писаки, а вот то самое, что барышники на наших ярмарках. Нахватают, напросят, накрадут всякой всячины, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю...

И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо чёрту. - И не думайте! - говорил он часто нам. - Всё, что ни скажет враг господа Христа, всё солжёт, собачий сын! У него правды и на копейку нет!

С вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье. Когда философ измерил страшную круть её и вспомнил вчерашнее путешествие, то решил, что или у пана были слишком умные лошади, или у козаков слишком крепкие головы, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом.

Что, сынку? – повторил Тарас. – Помогли тебе твои ляхи?

Иной раз и выпить было не на что, а на войну все принарядились.

...шаровары шириною в Чёрное море...

Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потом долго закрываться от сильного стыда рукавом.

Орлиный глаз его, как вечереющее солнце, начинал мало по малу жмуриться и меркнуть.

Далеко понеслось громкое хлопанье по всем окрестным полям и нивам, сливаясь в беспрерывный гул; дымом затянуло всё поле, а запорожцы всё палили, не переводя духу: задние только заряжали да передавали передним, наводя изумление на неприятеля, не могшего понять, как стреляли козаки, не заряжая ружей.

Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его безчеловечно, покупали ему новый.

- А кто твой отец?
- Не знаю, вельможный пан.
- А мать твоя?
- И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать; но кто она, и откуда, и когда жила - ей-богу, добродию, не знаю.

После полдника стал дед потчевать гостей дынями. Вот каждый, взявшим по дыне, обчистил её чистенько ножиком (калачи все были тёртые, мыкали немало, знали уже, как едят в свете; пожалуй, и за панский стол хоть сейчас готовы сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый пальцем дырочку, выпил из неё кисель, стал резать по кусочкам и класть в рот.