Вечный зов

Разговор в тот вечер получился у них длинный, путанный и тяжёлый.

Я баба, по-бабьи и рассуждаю... Но я люблю тебя, люблю...

Виделись они редко, говорить им как-то было не о чем.

И вновь пути наши разойдутся. И уж теперь-то надо полагать, навсегда...

Это слово, произнесённое мысленно, всё равно свистнуло, как плеть, и больно обожгло.

И вообще - что со мной, почему я за эту осень наделал чёрт его знает сколько глупостей?

Но какого чёрта меня сегодня притащило сюда, зачем я тут сижу и глазею на эти окна, за которыми, наверное, ходит она?

И потом, при редких случайных встречах, глаза были такие же, стеклянные, неживые.

Правда, его потом чуточку насторожило, что, когда она снова подняла на него глаза, мелькнувшее в первую секунду удивление сменилось холодной неприязнью, глаза подёрнулись тонюсенькой ледяной корочкой.

Да, он любил когда-то Лизу, любил, кажется, искренне и глубоко, но потом... Потом это чувство заглохло, как глохнет болото, которое с годами затягивает зелёной травянистой ряской. Годы, они, оказывается, своё делают.

Этим я всё отрублю, сброшу с себя всякие...наклеенные на меня ярлыки.

Всё в их жизни - и отношения, и чувства, и слова было ложью, и оба они понимали это.

Как не много нужно в наше время, чтобы перевернуть факты, придать им совершенно другую окраску и оболгать человека!

<...>то, что написано пером, не вырубишь топором. Он писал его ночью, вот в этом же кабинете, за этим столом, философски размышляя, что жизнь быстротечна и изменчива, а обстоятельства могут живо сложиться так, что и это письмо вспомнится, будет к месту и, может быть, сыграет свою роль когда-нибудь...

В человеческих судьбах, отношениях всё переплетено, самым причудливым образом...

Потому что бабьё несмышлёное - визгу много, а толку мало.

Война — какая-то кровавая лотерея, никогда никому не известно, что, где и как произойдёт, всё зависит от миллионов и миллиардов случайностей, всё решают минуты, секунды, мгновения…

... не бог, а человек всегда людям нужен…

— Один-два подлеца встретились тебе, а ты и заключила, что все люди такие.
— Не два! Их — много.
— Ну, двадцать! Ну, двести! — воскликнул Кружилин, зло взглянул на Алейникова и, опустив глаза, добавил тише: — Хотя порой и одного достаточно, чтобы жизнь человеку исковеркать. Ведь смотря какой силы подлец.